# Кофемолка

Михаил Идов

Михаил Идов родился в Риге и с 1998 года живет в Нью-Йорке, где работает постоянным обозревателем журнала «New York Magazine». Публицистику Идова на английском и русском языках печатали «The New Republic», «Vogue», «Slate», «Коммерсант», «Большой город», «Сноб» и другие издания. «Кофемолка» — его первый роман.

Супруги Марк и Нина, молодые нью-йоркские интеллектуалы, ищущие настоящего дела, открывают симпатичное кафе в духе венских традиций для умной, взыскательной публики, надеясь таким образом соединить успешный бизнес с интересной светской жизнью. Однако предприятие неуклонно идет ко дну, увлекая за собой мечты Марка и Нины и подвергая их брак суровому испытанию.

> To Lily

> — Полно же, не будем больше беспокоиться о папе, — сказала она. — И немедленно поженимся.

> — Мы будем чудовищно бедны.

> — Не беднее, чем сейчас… По-моему, будет божественно… И мы будем чудовищно экономны. Майлз говорит, что нашел одно местечко около Тотнем-Корт-роуд, где подают устрицы по три шиллинга шесть пенсов за дюжину.

> — Они, полагаю, весьма тошнотворны?

> — Майлз сказал, что единственная их странность в том, что они все чуть-чуть разные на вкус.

> Ивлин Во, «Мерзкая плоть»

> По правде говоря, я всю жизнь ненавидел венские кафе, потому что в них я всегда сталкиваюсь с людьми, похожими на меня, — а я, естественно, не желаю вечно сталкиваться с людьми, похожими на меня.

> Томас Бернхард, «Племянник Витгенштейна»

## Предисловие к русскому изданию

Любой перевод — пересадка лица. В лучшем случае у пациента будут нос, рот, губы и т. д. Именно этими очевидными и объективными критериями (ноздри две? порядок!) измеряется успех операции; о красоте говорить бессмысленно. Красота не имеет отношения к выживанию. Венеры не выйдет, и ладно — главное, чтобы не вышла Дора Маар.

В случае автоперевода неминуемо возникает соблазн, закончив основную операцию, заняться косметической. В конце концов, странно думать о собственном тексте как о неприкасаемом первоисточнике. Особенно когда сам еще пару месяцев назад бесил редакторов и корректоров нескончаемыми поправками. (Я чуть не задержал публикацию, когда понял, что одна второстепенная героиня должна в ходе званого ужина съесть не «пригоршню», а «косяк» килек.)

И тем не менее «Кофемолка» — роман переводной, и ничто этого не изменит. Он написан на английском языке потому, что не мог быть написан ни на каком другом. Основная его коллизия совершенно чужда русскому складу ума. Если бы я был русским писателем, то едва ли решился бы дебютировать романом о супружеской паре, мечтающей открыть свое кафе. В России «лишних людей» не гложет тяга к малому предпринимательству. Равно как и к литературе об оном. Рискнуть писать такое на языке, в котором существует непереводимое слово «мелкотемье», себе дороже.

Если переписывать, то все. Так что я и моя жена Лили, ответственность с которой за этот перевод я делю пополам, не изменили ничего.


Зато я могу рассказать вам, что именно в русский текст не вошло. Если учесть, что каждая расписка в несостоятельности переводчика есть завуалированный комплимент автору, то ругать себя при таком раскладе я могу бесконечно.

В том, что вы прочтете, по моим подсчетам, осталось процентов семьдесят пять от оригинала. Пересадки не пережила масса дорогих мне каламбуров. Организм пациента отторгнул все попытки перевести рэп во второй главе. Два стихотворных экспромта, которыми при очень разных обстоятельствах обмениваются Марк и Нина, заметно потеряли в изяществе, а тексты песен Вика Фиоретти, наоборот, звучат недостаточно отвратно.

Есть масса вещей, к которым русский язык элементарно не приспособлен: на нем очень трудно правильно (и тем более смешно) передать французский и испанский акценты. В результате наш француз шепелявит, а латиноамериканец гриппозно гундосит. По-русски плохо звучит сарказм в легком американском понимании этого термина (как разновидности скепсиса). И наконец, любой переводчик наверняка испытывал особый ужас, глядя, как дело неумолимо движется к любовной сцене. Мало того что у русской любви нет языкового пласта выше подворотни и ниже поликлиники; переводя четвертую главу, я внезапно обнаружил (Лили работать с данным абзацем наотрез отказалась), что в существующем амурном словаре напрочь отсутствует незаменимый и немаловажный для сюжета термин handjob.

Помимо языковых тканей мешают и культурные — в данном случае назойливые реалии Нью-Йорка. Герои «Ground Up» обитают в крайне конкретном месте (Манхэттен) и времени (2006–2007), и многие адреса откровенно рассчитаны на ухмылку узнавания со стороны читателя. Здесь стоит, наверное, упомянуть, что в книге выдуманные места беспорядочно смешаны с настоящими. На Нижнем Ист-Сайде нет улицы Фуллертон-стрит, например, но есть все ее соседи; судя по описанию, она находится, как перрон 9 3/4 в «Гарри Поттере» и седьмой с половиной этаж в «Быть Джоном Малковичем», между Ладлоу-стрит и Эссекс-стрит. Нет молекулярного ресторана «ЧБСБ», но есть похожий на него WD-50. (В русском эквиваленте подобный ресторан назывался бы «Варвара» или «Барбур»). Нет Оксаны Баюл. Точнее, Оксана Баюл существует, но «Оксана Баюл» на этих страницах относится к ней, если мне простят шестидесятническую аллюзию, как желудочно неудовлетворенный кадавр к профессору Выбегалло. Все это, впрочем, не так важно. Такие ассоциации запрограммированы на быстрое увядание. Десятки заведений, упомянутых в тексте, уже закрылись с момента написания книги.

Я попытался частично сгладить самые острые углы при помощи излюбленного переводческого приема — поучительных сносок. Некоторые из них написаны несколько более задиристым слогом, чем тот, который предполагает традиция; зачастую в нагрузку к необходимой информации идет совершенно не обязательное авторское мнение. Это единственное место, в котором я поддался вышеупомянутому соблазну — «мой роман, что хочу, то и ворочу». Ключ к этим сноскам прост: имеет смысл представить, что они написаны не автором и не переводчиком, а рассказчиком. Не зря же Марк Шарф потратил четыре года на филологическом в Чикаго, изучая русский язык.

Михаил Идов

## Глава 1. Ноябрь 2006 — март 2007. Лучше быть волом

Вечер бесспорно удался. Если бы это была пьеса, Нина удостоилась бы овации. В какой-то степени это и была пьеса: мы поставили небольшое представление — камерный спектакль с самими собой в ролях супругов, чрезвычайно похожих на нас, но с парой существенных отличий. Наши герои жили в более опрятной квартире, лучше одевались дома, охотнее разговаривали о фигурном катании, утруждались размещением еды на тарелках в элегантные конфигурации, прежде чем умять ее, и (здесь я буду до жестокости честен, дабы задать верный тон на всю длину этого тощего томика) чуть сильнее друг друга любили.


На самом же деле всего парой часов ранее мы с Ниной не на шутку поссорились. Скандал вспыхнул на кухне за сорок минут до назначенного открытия кормушки, восьми вечера — рубежа, к которому, учитывая назойливую пунктуальность Нининых друзей, следовало отнестись серьезно. Из-за этого склока не могла разыграться по обычному сценарию, в котором один из нас хлопал дверью и удалялся в забегаловку на углу ждать примирительного звонка за чашкой отвратного кофе. Как большинство супружеских конфликтов, это было упражнение в двусторонней эскалации: я поинтересовался у Нины, в чем причина столь явного отсутствия энтузиазма по поводу вечеринки, Нина сказала — ни в чем, я сказал, что не слепой, она сказала, что не глухая, попросила завязать тему и отвязаться, я привязался к «отвязаться» и так далее. К моменту, когда мы перевалили за крещендо и сошли на злобное шипение («Это твоя квартира, ты в ней и оставайся. Я пойду спать в мотель, мне все равно»), было 19:40 и мы оба понимали, что предстоит спринт к согласию. Работая в два языка, мы умудрились зацепить миролюбивую ноту за считанные секунды до первого звонка в дверь.

Мы с Ниной редко принимали гостей. Наши круги общения напоминали олимпийские кольца: их было пять и они едва касались друг друга. В друзьях у меня ходили такие же, как я, аспиранты-неудачники, такие же журналисты на одну шестнадцатую ставки и Вик. Вокруг Нины крутилась ужасная смесь из обожателей-юристов, с которыми она общалась из профессионального noblesse oblige, и концептуальных художников, с которыми она сдружилась за счет своих неуверенных попыток коллекционирования и к чьим рядам втайне мечтала примкнуть. Запустить всех этих людей в одну трехкомнатную квартиру представлялось задачей сродни детской русской головоломке про лодочника, перевозящего с берега на берег волка, козу и капусту. (Ответ: коза, вернуться порожним, волк, вернуться с козой, капуста, вернуться порожним, коза.) Не успеешь оглянуться, как аспиранты стебут юристов, которые свысока фыркают на журналистов, которые завидуют концептуалистам, которые жалеют Вика. Все жалели Вика, тридцатидвухлетнего музыканта без определенных перспектив и, к возрастающему неудобству обеих сторон, моего лучшего друга со школьных времен.

В течение двух лет совместной жизни и года брака мы с Ниной успешно избегали необходимости скрещивать наши свиты; особенно с этим помог отказ от свадьбы. Сегодняшний ужин планировался как контрольный эксперимент, буря в чашке Петри. Шесть гостей, по трое с каждой стороны, без спутников. Вик был, увы, неизбежен. Также неизбежна была подруга Нины Лидия, новая звезда в какой-то темной для меня области, требовавшая, чтобы ее называли «перформалисткой» (в тот момент она работала над серией роскошно освещенных студийных портретов, снятых после того, как она собственноручно напоила моделей флунитразепамом). Нина пригласила юриста по имени Байрон, о котором я знал лишь то, что в студенческие годы он безуспешно за ней ухаживал. Я парировал Алексом Блюдем, редактором журнала «Киркус ревьюз» — оптового скупщика моих анонимок [1] и единственного источника моего непредсказуемого ежемесячного дохода. Нина покрыла мою карту, пригласив Фредерика Фукса, вильямсбургского галерейщика, который, по ее мнению, должен был найти общий язык с Лидией. Я вытащил козырь — бывшую олимпийскую чемпионку по фигурному катанию Оксану Баюл, с которой никто из нас не был знаком, но чье присутствие, мне казалось, привнесет необходимый дестабилизирующий элемент в намечающуюся диалектику. Координаты Баюл попали мне в руки, когда та искала уцененного гострайтера для своих мемуаров. Литератор-неудачник Бен Морс скинул мне этот проект, ознакомившись с основными вехами биографии Баюл. «Уважаемый Марк, — гласила прилагаемая записка, — я для этого недостаточно русский».


Нина заглянула в глазок, прошептала: «Блюц» — и открыла дверь. Вкатился босс Блюц с коробкой зефира в шоколаде и со своим молодым человеком, черт возьми, высоченным блондином, который тут же представился Оливером. Алекс был интересным существом. Он был евреем и голубым — комбинация сама по себе отнюдь не примечательная, но Блюц возводил обе характеристики в такой абсолют, что каждой хватило бы на определяющую черту. Вместе же они составляли такой частокол маньеризмов, что за ним не было видно человека. После трех лет наблюдения за Блюцем на работе и на досуге я все еще не мог с уверенностью сказать, добр ли он, несчастен ли, умен, раздражителен. Он целиком состоял из прибауток. Что, разумеется, делало его идеальным гостем.

— Физкультпривет, — пропел Алекс и скакнул через порог поцеловать руку Нине. В свои двадцать девять лет он, скорее всего, был последним представителем нашего поколения, говорящим «физкультпривет». Его спутник, отставая на шаг, стал скромно расстегивать многочисленные пряжки своей нейлоновой лыжной куртки. Оливер занимал всю прихожую. Его рукава свистели по обоям.

— Хотите узнать потрясающий факт про Оливера? — спросил Блюц.

— Он питается воздухом? — с надеждой спросил я. — Мы готовили на восьмерых.

— Ой, да ладно тебе. Скорее, пошли, пошли, пошли. — Блюц ухватил меня и Нину за рукава и потянул нас на кухню. Добравшись дотуда, он, впрочем, временно забыл предмет разговора.

— О, — сказал он, оглядывая кулинарный хаос и принюхиваясь. — Кулинария высокого класса.

Был ноябрь, и мы соорудили довольно тяжелое меню: салат из яблок пепин и фенхеля, банья кауда и тушеный бычий хвост с картофельно-чесночным гратеном. Нос привел Блюца к самой большой кастрюле. Блюц приподнял запотевшую крышку и застыл на минуту, задумчиво созерцая бурлящий в темных соусных недрах бычий хвост.

— Ты хотел рассказать нам что-то про Оливера, — напомнила Нина.

— Ах да, — встрепенулся Алекс, опустив крышку и перейдя на оглушительный театральный шепот. — Вы знаете, где он работает?

— Судя по твоему тону, ЦРУ или МИ-6.

— Ха-ха. Он ресторанный критик.

— И куда же он пишет? — спросила Нина механическим голосом судебного следователя.

— В Мишленовский справочник, — пробормотал Блюц, почувствовав опасность. — В нью-йоркское издание, разумеется. В этом году его как раз запускают. Да вы что, ребята, я бы в жизни не стал встречаться с французом. Сволочи они и антисемиты.

С его стороны это была доблестная попытка сменить тему, но она пришла слишком поздно. Услышав слова «Мишленовский справочник», Нина молча взялась за блюдо с гратеном и деловито вытрясла его в мусорное ведро. Я поймал ее за запястья, когда она уже тянулась к бычьему хвосту.

— Все, заказываем пиццу, — сказала Нина. В эту же секунду снова раздался звонок в дверь, придав жизни развеселый ритм телевизионной рекламы. [2] Я зыркнул на Алекса, замершего в дверях кухни.

— Я впущу, — пролепетал он и убежал.

— Погоди, — тихо обратился я к Нине. — Не волнуйся. Во-первых, еда потрясающая. Я лично нырну в мусорку за порцией гратена, как только все отвернутся. Во-вторых, критики не берут работу домой. Я же не стану читать, скажем, каракули твоей тети в поздравительной открытке с тем же пристрастием, что нового Франзена.

— А я стану, — сказала Нина. — Иначе это оскорбительно по отношению к моей тете. И к моей стряпне. Не говоря уже о том, что большое заблуждение сравнивать ресторанных критиков с литературными. Ресторанные критики одержимы властью, потому что знают, что они последние, к чьему мнению прислушиваются.

— Приятно слышать.

Нина посмотрела на меня исподлобья и зашипела, как кошка, сморщив нос. Одновременно с этим из прихожей донесся одинокий аплодисмент, жидкие каскады блюцевской речи и грудной смех в славянской тональности. Вечер начался.


Кризис Нининой самооценки должен был закончиться с подачей первого блюда. Ее так бурно хвалили, что я даже начал слегка ревновать. В конце концов, банья кауда (дословно — «горячая ванна») появилась в меню в результате нашей совместной и давней игры «Удиви повара»: один из нас приносил в дом максимально неудобоваримый ингредиент, другой придумывал ему разумное применение. На этой неделе была Нинина очередь, и я приволок огромную брюкву. Нина не моргнув глазом нарезала ее и подала сырой на берегу темного пруда из оливкового масла и перемолотых анчоусов.

— Этот соус, — произнес Алекс, пырнув соус ломтиком брюквы, — понятия не имею, из чего он сделан, но хочу, чтобы после смерти меня в нем забальзамировали. — Виновник и очевидец бесславной смерти гратена, Алекс слегка перебарщивал с дифирамбами, но остальные гости составили весьма убедительный хор.

— Такую «ванну» я пробовал только в «Дель Посто», — сказал Оливер.

— Спасибо, — ответила Нина. — Правда ведь странно, что это итальянское блюдо? По ощущению оно скорее нордическое, почти шведское.

— В нем есть что-то очень чувственное, — произнесла Лидия. — Я в восторге.

Лысый губастый Фредерик зевнул, потянулся и как бы невзначай положил руку на спинку ее стула. Так тринадцатилетние подростки делают в кинозалах, в кинофильмах. Юрист Байрон кидал байронические взгляды сидящей напротив Баюл. Он, кажется, решил, что Нина привела фигуристку специально, чтобы свести ее с ним. Стул Вика пустовал, вернее, был занят Оливером.

— Чу-у-увственное? — спросила Оксана Баюл, вытягивая губы вдогонку трудному слову. — Почему-у-у?

— Чаровница, — сказал Алекс. — Да вы форменная чаровница.

Баюл вцепилась в полуосушенный бокал мартини, свой третий по счету. Ее свободная левая рука с широко расставленными пальцами порхала в воздухе в безуспешных поисках баланса. Волосы чемпионки были затянуты в настолько тугой пучок, что он по совместительству работал как подтяжка лица. Она поставила меня на конвейер по производству мартини, не успев войти, — дегустация вин не для нее.

— Ч-что он сказал? — спросила она по-русски. — Марик, почему он надо мной смеется?

Моего эрзац-русского, бледной копии второго поколения, не хватало на то, чтобы убедить Оксану, что Блюц над ней не издевается.

— Он хотел сказать, что вы его вдохновляете, — сказал Фредерик (галантный галерист галопирует на помощь!). — Я помню вас в… Лиллехаммере, правильно? Я тут же записал мою Канику на занятия фигурным катанием. Каника от моего первого брака, — быстро добавил он для Лидии.

— Как мило, — сказала Баюл, продолжая воевать с мартини. Обруч бесцветной жидкости качался в бокале, упорно избегая губ чемпионки. Гигантская маслина медленно поворачивалась в донной мути.

Я бросил взгляд на Нину, надеясь, что она получает удовольствие от окружающего нас абсурда. Почувствовав мой взгляд, она встрепенулась и заулыбалась, но я успел мельком поймать пустое, отрешенное выражение на ее лице.

— Каника, конечно, тяжеловата для большого спорта, — продолжал вещать в пустоту Фредерик, — но немного этой самой… советской дисциплины никому еще не повредило, правильно?

Баюл согласно кивнула, окунув острый носик в бокал, и положила свободную руку на колено галеристу под испепеляющим взглядом Лидии.

— Оксана, послушай, — сказал я по-русски, красуясь произношением. Она не без труда сфокусировала взгляд на мне. — Хочешь какой-нибудь другой коктейль?

— Да, — Баюл протянула мне бокал. — Этот слишком сложный.

Засим был подан бычий хвост, слегка осиротевший без гратена, но все равно встреченный всеобщим восхищением. Воздержалась только Лидия: днем раньше она перешла на вегетарианско-макробиотическую диету, без сомнения, в рамках очередного арт-проекта. Я решил не информировать ее о том, что она только что съела косяк килек, а унес ее порцию на кухню, где слегка освежил презентацию и подал ту же тарелку Баюл. В голове у меня вращалась детская дразнилка, удлиняясь с каждым оборотом: «Лидия-хламидия / наснимала видео / кто не видел видео /тот обидел Лидию». В любой другой вечер я бы прошептал эту чушь в прохладное Нинино ушко и смотрел бы, как оно пунцовеет, но сегодня этого делать, кажется, не стоило. Так что я сел за стол и заткнул себе рот припущенным хрящом. Бомбардировка мяса корицей и особенно кардамоном не прошла зря.

— Кардамон — прекрасная деталь, — сказал Оливер, резко повернувшись к Нине. — Вы знаете, вам следовало бы… и извините, если это звучит глупо или пошло… но вам следовало бы заняться этим всерьез.

— Заняться чем? — озадачилась Нина.

— Этим. — Оливер показал на свою моментально опустевшую тарелку.

— Глотанием не жуя, — тихо сказал я.

— Ах, полноте, — прощебетала Нина с пышным британским акцентом, который на нее иногда находил.

— Этим, — повторил Оливер, обводя свободной рукой полукруг, обозначающий всю комнату. — Вы создаете такую чудесную атмосферу, и так непринужденно.

— Олли, — встрял Алекс, — не морочь девушке голову.

— Я и не собирался, — возразил Оливер.

— Знаете, — сказала Нина, — мы всегда мечтали о своем маленьком кафе.

«Всегда?» — подумал я.

— Замечательная идея, — сказал Оливер.

— Разумеется, это было бы не просто кафе, а своего рода салон, — продолжила Нина. — Чтения, дискуссии.

— Отлично звучит, — одобрил Оливер. — Показы фильмов.

— А вот это, поверите ли, незаконно, — сказала Нина. Создавалось впечатление, что она и вправду этот вопрос в деталях обдумала. В юридических школах, наверное, есть особый семинар, на котором учат говорить что угодно с полным убеждением. — Зато можно устраивать выставки.

— Я бы с удовольствием повесила свои работы в таком месте, — встрепенулась Лидия.

— Да я бы из такого кафе не вылезал, — сказал Фредерик. — Особенно если там будет бесплатный вай-фай.

— Присоединяюсь! — подхватил Алекс, — У брата моего дедушки был ресторанчик в Ист-Оранж. Лучший пятачок в городе был, говорят.

— А я думала, евреям нельзя свинину, — сказала Оксана Баюл, резко подняв голову.

— Боже мой, я ее обожаю, — промурлыкала Лидия.

Вик, по своему обыкновению, объявился в самое неподходящее время — в тот промежуток удовлетворенного ступора между горячим и десертом, когда разговор замедляется до редких реплик и последнее, что кому-либо нужно, — это новый раунд приветствий и представлений. Алекс Блюц, оседлав диванную подушку, показывал Нине какие-то подозрительно розовые фотографии в своем мобильнике, Байрон пытался выудить у Оливера «настоящий» телефонный номер «Пер се», а Лидия лениво набрасывала портрет Баюл в одолженном блокноте, пока Фредерик массировал ей плечи.

Вик осмотрелся по сторонам и незамедлительно стушевался. Мокрые от пота локоны липли к его бледному лбу. Он опустил на пол свой усилитель, чемоданообразный «Фендер Твин» с твидовым рылом, который только что затащил на четвертый этаж без лифта.

— Черт, — выпалил он. — Марк, у вас тут все так цивильно, я не знаю, смогу ли я… чувак, извини. Я должен был закончить в восемь, понимаешь? Но после меня играл один козел, Адам Грин, слышал о нем? «Молди пичез»? Короче, не дал мне забрать аппаратуру со сцены. Пришлось сидеть там два часа, пока он свои два сета отыграл и мне отдали этот гребаный усилок. Смех. Скажи, да?

— Да заходи ты, — сказал я, подталкивая его из прихожей в гостиную.

— Сейчас, подожди. Тут еще одна шняга. — Он перешел в режим моргания и заикания, что могло означать только одно.

— Тебе нужно одолжить денег. — Когда-то, когда мы жили в одной квартире, десятки и двадцатки летали между мною и Виком в обоих направлениях. В последнее время это движение стало односторонним.

— Ага, немного. Пару сотен. Понимаешь, до смерти надоела цифра. Хочу опять в аналоге писаться.

— Хорошо, — сказал я. — Потом, ладно? Господа, это Вик Фиоретти, единственный гарант моего душевного равновесия в далекие школьные годы. Он музыкант, как вы можете догадаться по его потусторонней бледности. А также по усилителю, который он за собой таскает. Вик, познакомься с гостями. — За столом не было свободных мест, так что я бросил испепеляющий взгляд на Блюца и предложил Вику свой стул.

— Здрасте, — вяло сказал Вик, катализируя ответную перекличку. — Ой, не, я все эти имена ни за что на свете не запомню. — Он сел за стол, замерев на краешке стула и изогнувшись так, чтобы не выпускать «Фендер» из поля зрения.

— А в каком жанре вы работаете? — светским тоном спросила Лидия. — Я сама иногда занимаюсь звуковыми коллажами.

— Черт его знает. Иногда люди называют это «антифолк».

— А что вы имеете против фолка? — спросила Нина. Это была, кажется, ее первая и единственная шутка за вечер, и юмор оказался слишком тонким для Вика.

— Нет, нет, господи, что вы, никакого негатива, — испуганно запротестовал он.

Я вздохнул. Фиоретти был умен. Я знал это не понаслышке, открыв вместе с ним все от французской новой волны до Д.Г. Лоуренса. Два затурканных носатых брюнета в стране белобрысых бобриков — он в двенадцатом классе, я в десятом, — мы пожирали культуру в два горла, до отвала, навязывая друг дружке каждую новую находку и как бы взяв друг над другом шефство. В те дни тяга Вика к сочинительству двухаккордных песенок про «суходрочку» и «кошачий СПИД» представлялась пустячным, но легитимным хобби — безобидным выхлопом работающего на все обороты ума. Тургенев ходил на охоту, Вик Фиоретти писал дурацкие песни. (Ко всему прочему, у него был отличный тенор, которым он щеголял в школьном хоре и который он, исполняя свой материал, утрамбовывал в блеющую пародию на Боба Дилана.) Чего я не ожидал — это того, что четырнадцать лет спустя, в 2006-м, Вик будет петь те же песни. Хуже того, теперь он считал это трубадурство своей основной профессией и требовал того же от окружающих. Месяц за месяцем он пел в одних и тех же двух-трех замызганных барах для скучающих друзей и любопытствующих туристов, для своей девушки с татуированной шеей, для бармена. Модные жанры цвели и жухли — электроклэш, неогараж, кабаре-панк; даже Викова токсичная тусовка породила пару мимолетных знаменитостей. Нью-йоркская инди-сцена описала круг от музея 1970-х годов до центра вселенной и обратно. Единственной константой оставался Вик Фиоретти, поющий в сабо и клоунских париках, в образе пениса и тираннозавра, в три часа ночи, во вторник, в нос.

— Извини, бычий хвост закончился, — сказал я. — Есть гратен, но он в мусорном ведре.

— Ничего, — откликнулся Вик. — Я не голоден.

Нина жестом позвала меня на кухню помочь с так называемым десертом. О том, что подавать на сладкое, в нашем доме неизбежно спохватывались в последнюю секунду, и этот раз не был исключением: всем по шарику покупного мороженого «Чао Белла» с беспомощно воткнутой в него пластинкой козинака. Я восполнил бедность воображения в этой области, уделив больше внимания, чем обычно, выбору вин: сансер к салату, мускулистая риоха к бычьему хвосту и австралийский мускат под названием «Лилли-Пилли» к мороженому.

Нина налила себе очень полный бокал последнего и принялась опустошать его быстрыми, жадными глотками.

— Эй, — сказал я. — Это же один сахар. Прыгать будешь.

— Я и так дерганая.

— Я уж вижу. Но почему? Точнее — паа-чее-муу? — спросил я, имитируя акцент Баюл.

— Не знаю. Кофе перепила.

Причина была явно не в этом. Один из обреченных антигероев Мартина Эмиса, представляясь читателю, выдает следующий перл: «Я закурил еще одну сигарету. Если я специально не извещаю вас об обратном, я всегда курю еще одну сигарету». У моей жены были похожие взаимоотношения с кофе — я никогда не замечал чашки у нее в руке, только периодическое отсутствие оной. Нине удавалось соединять в себе черты гурмана и наркомана. Она была обстоятельна и требовательна в инструкциях по приготовлению капучино (сначала пена, почти без молока, потом двойной эспрессо, влитый в пену, а не наоборот), громко восторгалась «балансом» хорошо обжаренной арабики, презирала «Старбакс» и т. д. — с одним исключением: без первой утренней чашки Нина была неспособна на какие-либо осмысленные действия. Форма доставки кофеина значения не имела. Во время наших путешествий я видел, как она закидывается дегтеобразной жидкостью из закопченных бидонов на бензоколонках, фундучно-малиновыми ужасами в придорожных буфетах, кофе из банковских фойе, кофе из автоматов, кофе с прошлого вечера. Нина была единственным известным мне человеком, который покупал — и пил — «Манхэттенскую особую», древнюю кофейную колу, которую в некоторых лавках все еще держат в силу привычки или ностальгии. В отсутствие других вариантов, подозреваю, она не побрезговала бы просто сгрызть горсть зерен.

— Кофе не делает тебя дерганой. Без него у тебя отнимаются моторные функции.

— Не начинай, — ответила Нина, приканчивая бокал. Я никогда не видел, чтобы она пила так много и так быстро.

— Серьезно, — сказал я, — ты чем-то недовольна?

Нина громко фыркнула, взмахнула пустым бокалом, пожала плечами и полуупала мне в руки — спиной, как в «упражнении на доверие». Она была горячая и пахла вином и кардамоном — библейская комбинация. Ее волосы были забраны наверх; пара прядок пристала к влажной шее. Я поцеловал ее.

— Ммм, — сонно протянула Нина, — о чем это я?

— О недовольстве.

— Солнышко, помоги мне лучше с этими чертовыми мисками. Спасибо. А сейчас, господа, — объявила Нина, вплывая в гостиную с первыми тремя порциями уже тающего десерта, — вечер принимает трагический оборот.


Что уж там, давайте я вам ее формально представлю. Нина Ляу была красива, я полагаю, — красива красотой узоров в калейдоскопе, центробежного разброса капель пролитого молока, лучиков солнца, преломленных в гранях стеклянной пепельницы: каждую минуту в ней что-то мерцало и изменялось. В один момент ее красота концентрировалась в пряди волос, косо падающей на лоб смелым мазком на монохромном холсте. Она откидывала эту прядь с глаз, и на долю секунды центром ее красоты становилось движение легкой руки. Она одевалась, по ее собственным словам, как «из рекламной брошюры колледжа», в крахмально-белые и мягкие бежевые тона, узкие юбки и кашемир, но при этом любила разбивать строгость своих ансамблей инфантильными причудами: здесь пластмассовое кольцо, выигранное в тире, там мультяшная заколка. Таким был и ее характер — безупречно строгий фасад с еле заметной трещинкой уязвимости.

У трещинки было имя — Ки Ляу. Нина была богата; в менее раскрепощенные времена наш брак можно было бы назвать мезальянсом. Выражаясь точнее, она происходила из богатой семьи. Если же быть совсем точным, богатой была ее мать. Ки — краткое, как удар рапиры, имя подходило к ее остроплечей осанке настолько четко, что смотрелось практически логотипом — была одним из ведущих юристов Калифорнии в области развода и наследственных прав. Она родилась в семье баба-нёня, или малайских китайцев, переехавших в Сан-Франциско в 1930-х годах, и выросла под бременем долга — обеспечить своему клану первый американский успех. Именно это она и сделала, методично выстроив себе солидную, монотонную, обеспеченную жизнь. Все, что я узнавал от Нины о ее матери, носило отпечаток безжалостной эффективности. Решив, что пора завести ребенка, Ки вышла замуж за сингапурского дипломата, родила Нину меньше чем через год после свадьбы и профессионально развелась. Когда Нина устроила легкий подростковый бунт в полагающемся возрасте, лет в тринадцать, Ки недолго думая отправила ее в частную академию Крэншо — ход, соединявший в себе заботу о будущем дочери (Крэншо — одна из самых престижных школ-интернатов в стране) с наказанием (она находится в Детройте). До того как я познакомился с Ки, она представлялась мне некоей фантасмагорической смесью свергнутой императрицы с гаишницей. Когда мы наконец встретились, я понял, что был прав.

Нина ни разу не видела своего отца; она знала только, что он недолго работал в консульстве Сингапура в Сан-Франциско. В свое время я подталкивал ее разыскать его, руководствуясь скорее собственными романтическими представлениями о стройности сюжета, чем настоящей заботой. Она меня не послушалась, и, пожалуй, к лучшему. Однажды, в конце длинного трансконтинентального телефонного разговора, Ки мимоходом сказала: «Кстати, милочка, ты только не расстраивайся. Похоже, твой отец умер. В „Кроникл“ был крохотный некролог». Дочь не столько повесила, сколько уронила трубку. Впрочем, будучи Ниной, Нина уже взяла себя в руки к моменту, когда трубка приземлилась. В тот вечер у нас не было серьезного разговора, лишь пара тихих полночных всхлипов из-под одеяла, которые, возможно, мне просто приснились.

Следующий день принес мобильный телефон «Верту» в черной коже, выпущенный ограниченным тиражом для магазина «Нейман Маркус», — гостинец от Ки. Нина дала ему отслужить год гарантированного консьерж-сервиса в ящике стола.

Ки дарила подарки агрессивно, почти воинственно. Ее щедрость символизировала все, что угодно, кроме щедрости как таковой: все родичи Ляу — у Нины был легион разбросанных по миру тетушек, дядь и кузенов — жили под лавиной ее подачек, подсев на бесплатные роскошества, которыми она их стратегически закидывала или обделяла. (Обратной стороной этого было неумение Ки принять подарок. Я однажды послал ей антикварный судебный молоток, найденный на загородной барахолке. Она прислала его обратно с запиской, гласящей: «Дорогой, я адвокат, а не судья. Для художественной натуры разница, наверное, невелика. Привет Нине».) Большинство ее подношений были рассчитаны на то, чтобы натравить одного родственика на другого либо консолидировать временный союз против чужака. Изначально я был одним из таких чужаков. Теперь мы жили в одном из ее подарков. Западная 82-я улица между Коламбус-авеню и, если желаете знать, Центральным парком. Разумеется. Разумеется. [3]

Вся профессиональная жизнь Нины, что неудивительно, состояла из робких деклараций независимости. Хитроумно принужденная поступить на юридический (на Нинино шестнадцатилетие Ки преподнесла ей не, скажем, «мазду миата», а солидный дар от ее имени в фонд Нью-Йоркского университета, в котором сама не училась), Нина была довольно успешным, но вялым аспирантом и стала на редкость равнодушным юристом. К моменту нашей встречи она работала в заведении под названием «МДиаметр», что следовало читать как «медиа-метр», а не «эм-диаметр». Само название сразу давало понять, что это была за компания — два эстонских программиста, сидевших на патентованном алгоритме. Алгоритм этот каким-то образом отслеживал просмотр видеофайлов в интернете — каждой существующей копии, — руководствуясь формой и цветом, а не длиной файла. Это давало Арво и Тоомасу беспрецедентно точное представление о сравнительной популярности того или иного клипа. Следующим шагом эстонцев стала не продажа алгоритма или, скажем, обнародование результатов в виде хит-парада, а скупка прав на самые популярные клипы с последующей судебной тяжбой против всех других пользователей. Это был хладнокровный и эффективный гамбит, исполнением которого и занималась Нина. Она проводила день за днем, рассылая стандартные одностраничные лицензионные договоры с одного электронного адреса и стандартные одностраничные письма с угрозами и требованием прекратить нелицензированное пользование — с другого. В большинстве случаев адресатами и тех и других были порнографы. По словам Нины, редок был день, когда видео с одетыми людьми попадало в сотню самых популярных; когда это случалось, героев постигали особо затейливые травмы.

Нинина настоящая страсть и призвание, фотография, с самого начала подверглась такому количеству материнских насмешек, что Нина так и не взялась за нее всерьез. (Я подозреваю, что она пошла в «МДиаметр», несмотря на успешную летнюю практику в престижнейшей юридической фирме «Холланд энд Найт», просто из-за слова «медиа» в его названии или огрызков оного. В семействе Ляу это сходило за бунт.)

Я был родом из, скажем так, несколько иного мира. Мои родители жили в Бразилии, штат Индиана, население 8188 человек, — единственные евреи и единственные русские в городе. Я их обожал, но апофеозом красивой жизни им представлялся комплексный обед «Дары моря» во франшизе «Руби Тьюсдэй». В выборе кофе, масла, сиропа и прочих продуктов на полках универсама их ничего, по-моему, не манило сильнее фразы «неотличимо от настоящего». Они считали органические продукты надувательством наподобие «Гербалайфа». В этом, мне иногда казалось, они были отчасти правы.

Николай и Белла Шарф (синтетическая фамилия, связанная из «Шафаревич») прибыли в США из Ленинграда в конце семидесятых. На третьем десятке они уже пропустили возраст, в котором возможна полная ассимиляция, но были все еще достаточно восприимчивы к чарам картеровской Америки, чтобы их английский стал вполне сносен к тому дню, когда я смог и незамедлительно начал над ним подтрунивать. Полное отсутствие русской речи в радиусе полусотни миль наверняка ускорило образовательный процесс. Изначально распределенные в Кливленд прихотью общества ХИАС, [4] они прозябали на государственном пособии на берегах огнеопасной реки Каяхога, когда мой отец наткнулся на вакансию инженера при частной криогенной лаборатории в Бразилии. Это едва ли была идеальная замена профессорству в ЛГУ, но химия есть химия — а в разгар рецессии 1982 года любая работа являлась даром свыше, даже для кандидата без злодейского акцента и бороды. Семья переехала в Индиану. Мне, единственному американцу в семье, было четыре.

В то время как отцовские навыки хоть частично конвертировались в доллары, Белла была библиотекарем. Она быстро освоила десятичную систему Дьюи, а также системы Блисс, Колон, Каттер, Ниппон и классификацию Библиотеки Конгресса; это не изменило факта, что единственная библиотека в Бразилии была укомплектована так же плотно и перманентно, как Верховный суд США, хоть и пятью мантиями меньше. [5]

Оставшись не у дел, Белла проводила время, прививая свой невостребованный интеллект мне. Первые шесть лет моей жизни в семье строго придерживались правила говорить дома только по-русски, считая, что английского я сам наберусь, когда понадобится. (Тем более что английский служил секретным взрослым языком родительских ссор.) Телевизор, за редкими и безумно скучными исключениями, был запрещен, зато я прочел «Мифы Древней Греции», «Занимательную алгебру» и О'Генри в переводе Корнея Чуковского до того, как пошел в первый класс. По прочтении каждой книги я должен был написать отчет — впечатления, запоминающиеся сцены, что бы я хотел изменить, иногда даже небольшое продолжение — в разлинованной толстой тетради. (Да, да, я вижу здесь параллель с моей работой в «Киркус Ревьюз» и прошу венскую делегацию особо в нее не вчитываться.) Моим любимым рассказом О'Генри была история про бедного клерка, который после недель скрупулезного скряжества надевал свой единственный хороший костюм и становился миллионером на одну ночь. Я совершенно не разглядел в нем аллегорию — мол, нужно быть собой. «Прекрасная идея, — написал я. — Почему все так не делают?»

— Потому что себя не обманешь, Марик, — вздохнула Белла, переворачивая набрякшую фломастером страницу на рисунок битвы Геркулеса и Росомахи. [6] — Смысл в том, что ты чувствуешь в душе, а не в том, что тебе подали на ужин.

Ужин в тот вечер состоял из кровавого клубка спагетти, оставшегося от позавчерашнего воскресного выхода в ближайший «итальянский» ресторан национальной сети, находившийся через два города от нас.

— Но мааам, ты ведь сказала, ты сказала, ты сказала, что никто не имеет права тебе указывать, что думать и что чувствовать.

— Я это сказала? Ну да, правда, — осторожно произнесла Белла, ожидая подвоха.

— Ура! Значит, я буду чувствовать себя богатым.

Годом позже, истратив минимум времени на телевидение и еще меньше — на общение со сверстниками, я влился в образовательную систему штата Индиана, лопаясь от приобретенных знаний и вооруженный шатким, недовыученным языком для озвучивания оных. В течение следующих семи лет я был местным вундеркиндом — по крайней мере, так меня называли; мои собственные воспоминания об этом периоде довольно смутны, вероятно в силу необходимости. Я одновременно был коверкающим слова чужаком и самым большим снобом в классе — комбинация, которая не добавляла мне привлекательности ни в ученических, ни в учительских глазах. Само имя «Марк Шарф» звучало как кашель и чих. Во втором классе, как мне позже рассказывали, я озадачил учительницу, назвав рисунок одноклассника «инфантильным». В четвертом я, по-моему, написал на нее скабрезный пасквиль онегинской строфой. Я точно помню, что с пятого по седьмой класс был занят переводом «Сказания о древнем мореходе» Сэмюела Тэйлора Кольриджа на русский:

Вода, вода везде, но пуст
Наш трюм, и сохнет снасть.
Вода везде, но к той воде
Устами не припасть.

А потом без спроса нагрянул переходный возраст, и моя мнимая гениальность — на самом деле истощимый источник заученных фактоидов — иссякла. Я перестал читать классиков, открыл для себя интернет-порно в самой ранней его текстовой инкарнации и научился смотреть фильмы с Брюсом Уиллисом без комментариев про мономиф и аристотелевы единства. С девятого по двенадцатый класс я с наслаждением глупел. Оно было блаженным, это забывание, как безболезненно ослабляющая хватку вредная привычка, как проходящая хворь, как рассасывающаяся сама по себе бородавка. Каждый новый день приносил с собой новый слой нормальности. В одном из моих последних приступов синестезии я представлял себе эти слои прозрачно-морщинистыми, как пленочка поверх заживающей ссадины. За два-три года они срослись в плотную матовую оболочку. Вундеркиндство мне больше не грозило.

С колледжем все было просто. Я пошел на филологический в Чикаго со специализацией по русскому языку и литературе. Все, что от меня требовалось, — это симулировать невежество в начале семестра и постепенно подкручивать уровень владения материалом ближе к экзаменам. По иронии судьбы в результате все более скудного общения с родителями, которых я к тому времени не на шутку стеснялся, мой русский медленно, но верно чах; к последнему курсу я знал его как раз на уровне выпускника чикагского филфака со степенью в русском языке и литературе.

О возвращении в Бразилию не могло идти и речи, а окончательный переезд в Чикаго представлялся полумерой. Подталкиваемый примером Фиоретти, который прыгнул в этот омут тремя годами раньше, я переехал в Нью-Йорк — бездомный, безработный и обремененный десятками тысяч долларов студенческого долга, потраченными на приобретение абсолютно бесполезного диплома. Россия никого не интересовала. В невнятном промежутке между плюшевым Горби и грозным Путиным, с ВНП на уровне Португалии, одна шестая часть суши ушла с радара за исключением редкой статьи в «Таймс», воркующей по поводу открытия бутика или бутербродной в тени Василия Блаженного. С тем же успехом я мог бы специализироваться по Атлантиде.

Я устроился на футоне у Вика на третьей букве Алфавитного Города, [7] посреди квартала, все еще верного бледнеющей панковской ауре Ист-Виллиджа. Наш дом был местом знаменитого и так и не разгаданного похищения ребенка, а наш дворник — главным подозреваемым. Теоретически эта хата обходилась мне в 250 долларов в месяц, но постоянные займы, пари, покерные долги, рейды на содержимое холодильника и общие покупки на четырех обитателей квартиры (я, Вик и Викова ритм-секция) усложняли ежемесячный расчет до невозможности. Обычно все заканчивалось тем, что я выворачивал карманы и опустошал кошелек, при необходимости подкидывая книгу-другую из моей обширной юношеской библиотеки, продолжавшей поступать из Индианы по коробке в неделю. Мои доходы за первый год в Нью-Йорке составили четыре тысячи долларов, которые я заработал, исправляя ошибки в резюме компьютерщиков. Я разработал для себя пятидолларовый обед из трех блюд: кисло-сладкий суп в китайской лавке «Счастливое крыло» ($1,25), картофельная котлета в еврейской бубличной напротив ($0,95), бутерброд с сыром и помидорами в бодеге [8] за углом ($1,80) плюс прихваченная по дороге домой крем-сода (напиток и десерт в одном флаконе, $1). Регулярное повторение этого маршрута позволяло мне раз в месяц засидеться за завтраком в кафе «Житан», разглядывая моделей, или съесть одинокий комплексный обед в одном из наименее претенциозных заведений Макнелли. [9]

Что любопытно, бедным я при этом себя все равно не считал. Меня очень быстро осенило, что весь Манхэттен кишит персонажами, умудрившимися отцепить свой социальный статус от экономического. С этой целью многие из них стали журналистами. В отличие от рок-музыки, в которой показное нищенствование служило своего рода способом разбогатеть, журналистика была идеальной профессией для тех, кто хотел сойти за богатых, как в недобрые старые дни светлокожие негры пытались сойти за евреев, а светловолосые евреи — за англосаксов. Нью-Йорк был для этого идеальным местом — в основном благодаря своему уникальному переплетению денег и СМИ. Богатые не чувствовали себя по-настоящему богатыми, если о них не писали бедные журналисты; у них не оставалось выбора, кроме как начать пускать бедных журналистов на свои вечеринки. Вследствие чего, разумеется, бедные журналисты переставали ощущать себя бедными, что еще сильнее расшатывало представление богатых о том, что именно делает их богатыми. Местные денежная и информационная элиты, как наша квартира в Алфавитном Городе, существовали в замкнутой системе взаимных услуг, которая почти отменяла необходимость в деньгах. У каждой вечеринки имелся корпоративный спонсор, гарантом которого было появление VIP-гостя, и VIP-гость, появление которого оплачивал корпоративный спонсор. На второй год жизни здесь я мог зайти в самый популярный новый бар, окинуть взглядом собравшихся и пересчитать по пальцам заплативших за свои коктейли. Самые нуждающиеся питались кубиками бесплатного сыра на галерейных вернисажах. Люди раскошеливались только на квартплату, но многие находили способ избавиться и от этой статьи расхода: кто-то вызывался поливать цветы и кормить кота в домах путешествующих друзей, кто-то подавал заявления на гранты, магически обращающие спальни в мастерские и гостиные в офисы НГО, а остальные за неимением других вариантов затевали роман с хозяином квартиры.

Горячечный пульс Нью-Йорка должен был по идее убыстрять мой — раздувать мои амбиции согласно обычным айн-рэндовским чертежам. Он даже достучался до Вика и его команды, проводивших теперь вечера за рассуждениями, как бы ловчее попасть на некие «индустриальные просмотры» и «сборники лейблов». Не следовало ли и мне спать и видеть собственное имя, нахлобученное поверх того или иного редакционного списка, волнистые линии моего лица, лыбящегося с авоськи «Барнс энд Ноубл», [10] слышать, как мой безупречно гладкий русский разряжает международный конфликт в ООН? Удивительным образом Нью-Йорк оказывал на меня ровно противоположное действие. Мне не хотелось делать абсолютно ничего и казалось, что именно здесь это сойдет мне с рук. Город меня парализовывал, но это был приятный паралич, укутывающий подобно тяжелому пледу, который мать накидывает поверх твоего одеяла, когда у тебя температура: еще один градус независимости утерян. Еще одна причина не шевелиться.

Моим единственным настоящим талантом, как я обнаружил в эти первые, сладостно-бездвижные месяцы в Нью-Йорке, оказалась фальсификация квалификаций. Отчаянная жажда быть принятым за своего вкупе с гуманитарным образованием, научившим меня безнаказанно сплетать косички несвязанных слов («данное произведение исследует взаимозависимость тела и пространства»), породили чудовище. Взращенное на легком коктейле фактоидов из научного и делового разделов «Нью-Йорк Таймс», чудовище гордилось умением поддержать пятиминутную беседу с представителем почти любой профессии. Это не означало, что я не был бы разоблачен как жалкий мошенник на шестой минуте. Талант заключался в умении выйти из разговора вовремя.

Моим главным подвигом на этом поле деятельности был, несомненно, прием в честь выхода мемуаров Джорджа Сороса. Сам факт, что я на этот прием попал, тоже являлся в своем роде достижением. Я «нашел» «себя» в распечатке гостевого списка в руках у пиарщицы (в фамилии Шарф хорошо то, что она звучит как миллион других нью-йоркских фамилий, в том числе Шифф, Шарп, Шариф, Шаров — если особо усердно шепелявить, даже Сорос) и, обнаглев от легкого прохода, профланировал к самому герою дня и обменялся с ним парой значительных фраз о его частном инвестиционном фонде. Про фонд я прочел ровным счетом одно предложение в интернет-журнале «Слейт» месяцем раньше. Там что-то говорилось об Аргентине, которую Сорос более или менее купил оптом — банки, скот, земли, — как только ее экономика развалилась. Трюк был в том, чтобы не просто повторить эту толику информации слово в слово, а сказать что-то так косвенно с нею связанное, что только человек, точно знающий, о чем идет речь (каковым Сорос, несомненно, был, а я хотел казаться), уловил бы эту связь.

— Не правильнее ли нам пить мате? — спросил я, указывая своей коньячной рюмкой на соросовскую. Корифей усмехнулся и спросил, в каком отделе фонда я работаю.

— Увы, ни в каком, — ответил я. — Я на политической стороне вопроса.

— А! — сказал Сорос. — Мои соболезнования.

— Да, там все непросто, — посетовал я, и мы оба пригубили коньяку в атмосфере глубочайшего взаимопонимания. — Ну что ж, всего наилучшего.

— Всего наилучшего.

Э вуаля! Невидимые судьи подняли таблички — 10, 10, 10, 9,9 от коррумпированного русского судьи, — и, завершив таким образом идеальную коктейльную беседу, я торжественно направился к столу с лососиной. Коэффициент имевшейся информации к использованной был 1:1. Отсюда оставался один шаг до профессии журналиста.

Моя карьера началась с очередной задачки по квартирной алгебре. Вика кинул клуб — он съездил в Хобокен [11] и сыграл три сета за скидку в баре, — и к концу месяца ему не хватало тридцати пяти долларов на его долю квартплаты. По счастью, у меня в тот момент водились какие-то деньги: я легко сшиб три сотни, свозив в суд пожилого словенского иммигранта и переведя его показания (я не говорю по-словенски, но решил, что его шипящие и свистящие достаточно похожи на русский). Я великодушно покрыл разницу. Неделю спустя Вик наградил меня тремя книгами, добытыми на какой-то распродаже: толстый Чивер, тонкий Чандлер и заплутавшие неоткорректированные гранки романа под названием «Лучше оставить недосказанным» — литературного дебюта некоей Дарлы Хесс. Пролистав испещренную опечатками первую главу — скромная полная белая девочка растет в эксцентричном Бруклине 1970-х, — я заметил, что книга выйдет в печать только через месяц. От скуки я закончил роман (мама девочки умирает), написал рецензию в четыреста слов длиной, озаглавил ее «Лучше оставить недочитанным» и отправил в бесплатную газету «Бруклинский гвоздь». Они напечатали ее без купюр; поменялось лишь заглавие, превратившееся в «Первая книга местной писательницы могла быть „Лучше“».

Мне не заплатили. Зато заметили: Хесс процитировала несколько слов из моей рецензии (я назвал ее прозу «розовым суфле», а ее персонажей «кукольными») в интервью другой газете, «Индипедант», чтобы проиллюстрировать смехотворный аргумент о некоем «подсознательном сексизме». Это дало мне повод написать длинное, витиеватое, абсолютно не сексистское письмо главному редактору «Индипеданта», который в ответ предложил мне прорецензировать для них новый роман Джумпы Лахири, тоже бесплатно, в качестве покаяния. Как только я решил, что эпизод себя исчерпал, мне позвонили из ежеквартальника «Бледный отрок» и поинтересовались, не напишу ли я биографический очерк о Рике Муди. «Мы просим авторов работать с нами на добровольной, так сказать, основе, — написал мне редактор отдела культуры. — Но если вы настаиваете, можете прислать нам счет долларов на 50. Если, повторяю, настаиваете». Я раздобыл домашний телефон Муди, раздул нетерпеливый пятиминутный обмен репликами в текст на тридцать тысяч знаков во втором лице единственного числа и выставил «Отрокам» счет на 75 долларов. Следующий звонок был от Алекса Блюца.

На этом, к счастью, мой карьерный рост приостановился. На втором году своей нью-йоркской жизни я оказался внештатным критиком в «Киркусе» — аскетичном издании, основными читателями которого были владельцы книжных магазинов и (здравствуй, мама) библиотекари, принимающие на его основе решения об объемах оптовых закупок. Средняя рецензия насчитывала около трехсот слов и шла без подписи. Освобожденный от шанса быть узнанным и вытекающего риска физической агрессии, я был беспощаден. Моей специальностью были дебютные романы молодых авторов по 50 долларов за штуку. Моя ставка, таким образом, составляла около 16 центов за написанное слово. Моя ставка за прочитанное слово, если считать, что в среднем романе около ста тысяч слов, была 0,0005 цента. Тем не менее к концу того года, когда мы с Ниной стали встречаться, я уже мог — с помощью одной из трех кредитных карточек, находившихся в четко рассчитанной ротации, — периодически платить за обед.

В 2002 году Нина была шифром; к 2006-му она перешла в статус ребуса. Мы встретились на нью-йоркском марафоне. Я не бежал, боже упаси. Бежал Блюц, и ему нужны были зрители. Он запихнул меня добровольцем в команду переводчиков, многоязычную бригаду, призванную помогать иностранным спортсменам не заблудиться в бешеной суматохе «места встречи» — десяти кварталов вдоль Центрального парка, разбитых по алфавиту и отведенных для воссоединения марафонцев с друзьями, семьями и верхней одеждой. Ангажемент включал бесплатный обед и возможность показать себя знатоком, что как раз отвечало стандартным требованиям в моем райдере.

Наш мини-Вавилон с населением около дюжины человек расположился вокруг парковой скамейки в секции Мз-Ми, около 72-й улицы. Стоял холодный ноябрьский день, пронизанный зябким туманом, но от знаменитого парка несло потом и тальком. Все в команде носили дурацкие бейсбольные кепки с пришпиленным к козырьку желтым листком бумаги, перечисляющим основные языки: мы должны были обвести те, на которых говорим. Я выбрал русский и польский, не потому, что знал польский, а потому, что поляки должны знать русский. Рядом со мной села алолицая женщина с комплекцией пуфика и обведенными на кепке Deutsch, Espanol, Francais и Italiano. Она выглядела ужасно довольной собой.

По всей длине замусоренного Сентрал-Парк-Вест насколько хватало глаз торчали переносные башни с ревущими громкоговорителями. Вертолеты взбивали воздух над головой. Все это походило не столько на праздник спорта, сколько на фильм-катастрофу. Время от времени зычная координаторша отправляла одного из нас ликвидировать коммуникационный сбой в другом секторе, и несчастный доброволец, на которого выпадал жребий, спрыгивал со скамьи и нырял в бурлящую толпу. На русского переводчика спроса не было — мои соотечественники — не большие любители утреннего бега по выходным, — и я вскоре заскучал.

Изможденные атлеты ковыляли мимо в блестящих целлофановых накидках, украшенных логотипами авиалинии «Континентал» и магазина кроссовок «Футлокер». Марафонцы, которых никто не встречал, пытались улизнуть с небрежным видом, будто только что окончив ежедневную пробежку вокруг парка. Бегуны — мосластые мужчины и жилистые женщины с выступающими ключицами и икрами как красные перцы — выглядели особым видом существ, диким, травоядным, не вполне млекопитающим, отдельным даже от болеющих за них родственников.

«Португальский! Мне нужен португальский!» — прокричала координаторша, прижав рацию к уху. С места поднялась стройная азиатская девушка, повернув в свою сторону сразу несколько многоязычных голов. «На-Ни, женщина, медицинская помощь».

Сектор На-Ни находился прямо к югу от нас. Я наблюдал, как девушка пересекает Сентрал-Парк-Вест, спокойно прокладывая фарватер через пахучую давку. Под обязательной футболкой с логотипом марафона и вышеупомянутой идиотской кепкой на ней была элегантная серая юбка до колена, сразу дающая понять, что она здесь не для спорта. Девушка растворилась на другой стороне улицы, в тени Дакоты, [12] а я продолжал пялиться на поглотивший ее подлесок сухощавых конечностей и серебряных накидок.

Минутой позже я снова увидел серую юбку, пробирающуюся обратно к нашей скамейке. В нее врезался огромный мужчина с размазанным по лицу триколором неопределенной страны, и я невольно дернулся. Может, она видела, как я подпрыгнул, может, нет. В любом случае я обязан поблагодарить трехцветного гиганта: пока он извинялся, прижимая свои огромные руки к груди, краснолицую женщину, сидевшую рядом со мной, отозвали разобраться с немецкой проблемой в сектор Ца-Цу. Португалоговорящая азиатка, не сказав ни слова, заняла освободившееся место.

Следующие полчаса я до боли скашивал глаза, пытаясь заполучить ее в поле зрения, не поворачивая головы. Мимо продолжали струиться марафонщики, уцененные супермены в одноразовых плащах. Громкоговорители закончили передавать приветствия от мэрии участникам забега на двадцати языках и начали заново. Порыв ветра принес совершенно неожиданный запашок марихуаны, и я поневоле усмехнулся. Она тоже. Наконец-то предлог для прямого взгляда.

— Мэ-э-эн, — промычал я голосом старого хиппана и тут же чуть не убил себя за глупость. Откуда ей знать, что я иронизирую?

— В нату-у-уре, — ответила она в тон. Облегчение, затем паника. Откуда мне знать, иронизирует ли она?

Девушка, кажется, подумала о том же.

— Знаете, что меня больше всего раздражает в марафоне в этом году? — спросила она. У нее был тихий, низкий и ужасно милый голос. В нем улавливались масляные мазки Голливуда 1940-х годов, щепотка Розалинды Расселл. — Так называемым «элитным женщинам» впервые дали тридцать пять минут форы. Какая же это элита, если ей нужна фора?

— Верно подмечено, — сказал я как полный дурак, потеряв всякую способность к социальной мимикрии. Быстрее, что-нибудь умное, срочно. — Это работа телесетей. При таком раскладе женщиы и мужчины финишируют примерно в одно и то же время, по телевизору получается драматичнее.

— Да, — сказала она. — И заодно стандартизирует неполноценность женщин.

— Интересная мысль. — О, убейте меня. Марафонцы, затопчите меня копытами.

— А вы откуда? — спросила девушка. Ее запас милосердия был поистине неисчерпаем.

— Из Бразилии, — ответил я своей обычной не-неправдой, которую, как правило, приберегал для женщин. Этот ответ гарантировал продление умирающей беседы еще как минимум на два предложения.

Она взглянула на мою кепку.

— Então porque você não está falando o Português? [13]

— Город Бразилия, штат Индиана. Всего в пятнадцати милях, представьте себе, от города Польша, штат Индиана.

— Ага, — сказала она. — Вернетесь в старушку Бразилию? — Это была строчка из Фрэнка Синатры. Я еще никогда не встречал девушек, которые а) цитировали бы песни Синатры второго эшелона и б) предполагали, что я их знаю.

— Ни в коем случае, — сказал я. — А вы-то как знаете португальский?

Тупой нажим на «вы» мог быть интерпретирован как расизм, или сексизм, или и то и другое, и на меня накатила новая волна паники. Соседка моя, впрочем, и бровью не повела.

— Как? Да плохо, — сказала она. — Мои бабушка с дедушкой из Малайзии. То есть они китайцы, но… это все довольно сложно. Они не говорили на бахаса Малайзия, но знали немного старый португальский, на котором, как вам наверняка известно, до сих пор говорят в Малакке. Так что они пользовались им как lingua pugna, — она бросила на меня быстрый взгляд и чуть занизила оценку моего интеллекта, — ну, чтобы ссориться при мне. Я очень рано научилась говорить: «Прочь отсюда, и не возвращайся». На удивление полезная фраза для марафона, кстати.

Когда она закончила эту реплику, я был влюблен.

— Меня зовут Марк Шарф, — представился я, протянув влажную руку. — Хотите знать, какой язык служил lingua pugna моим родителям?

— Нина. Русский? Польский?

— Английский.

Мы обменялись преувеличенно официозным рукопожатием и одинаковыми улыбками. В метре от нас человек в мокрой майке с надписью «Жми до конца, Томас, сделай это для Дугги» согнулся в рвотных позывах над горой праздничного мусора.

— Хотите пойти поговорить по-английски где-нибудь еще? — спросил я, наблюдая углом глаза, как к нашей скамейке неуверенно бредет багровый Блюц.

— Давайте, — не задумываясь согласилась Нина. — Я уже почти два часа без капли кофе.

В течение следующих пяти дней мы провели вместе восемьдесят часов из доступных нам ста двадцати, причем ни одного — в постели. В своем роде марафон. Никогда еще мне не доводилось сходить на пять многочасовых свиданий подряд и так и не понять, заинтересована во мне женщина или нет. Помнится, под конец мы каждый раз целовались и даже лапали друг друга, но таинственным образом с этими движениями не передавалось никакой информации. Нина олицетворяла собой принцип взаимности. Каждый ее шаг был идеально симметричным ответом на мой. Она не останавливала и не поощряла. Когда на шестой день она наконец перестала себя сдерживать, моментальное, взрывное крушение ее фасада меня не на шутку испугало. Мне показалось, что я ее в самом буквальном смысле сломал, разбил какой-то внутренний гироскоп. Однако к завтраку она уже исправила сбой, нашла способ быть одновременно приветливой и отстраненной. Я понял, что Нина теряет контроль, только взвесив все доводы и решив его потерять. Там же и тогда же — необычное, право, поведение для «следующего утра» — я мысленно поклялся, что рытье подкопа под выстроенные этой женщиной оборонительные укрепления станет делом моей жизни.

Жизнь не понадобилась. Это заняло всего год, с неоценимой помощью Ки: чем настойчивее она пилила Нину по поводу ее нового безработного парня, чье самое большое достижение — незаконченная дипломная об Анне Ахматовой, тем более привлекательным и надежным я становился. Через несколько дней после того, как я по рассеянности ответил на телефонный звонок в квартире у Нины и Ки попросила передать наилучшие пожелания дочери, «когда я закончу», Нина предложила мне переехать к ней.

Она жила в десяти кварталах от скамейки, на которой мы познакомились, в квартире из тех, что глянцевые журналы без иронии называют «апартаментами»: это был этаж в двухсотлетнем особняке, с камином резного дуба, потолочными розетками, напоминавшими завитушки на хорошем безе, и старинными гвоздями, которые периодически высовывались из паркета, чтобы драть гостям носки. Устав ее кооператива [14] предусматривал подрыв здания и массовое самоубийство в случае появления «Макдональдса» в радиусе трехсот метров. Кому принадлежала эта квартира, было не совсем понятно. Она была куплена на имя Нины. Деньги были заняты у Ки. И за прошедшие после покупки два года ее стоимость неожиданно удвоилась, что теоретически сделало Нину квиты с Ки, но на деле запутало вопрос еще больше.

Существовало три подхода к этой ситуации. Нина видела себя в качестве брокера-любителя, успешно инвестировавшего деньги клиента и заслужившего определенный процент от прибыли. Я рассматривал ее как фирму с венчурными инвесторами, которой теперь причитается вся прибыль минус определенный процент. А Ки, разумеется, считала, что просто подарила дочери премиленькую квартирку.

Скорее всего она была права. Мы находились в эпицентре бума недвижимости — вся добавленная стоимость существовала только на бумаге. Цены на жилье поднимались одинаково и везде, от Йонкерс до Шипсхэд-бей. Мы получили наш выигрыш в жетонах казино; в настоящие деньги они превращались только снаружи, а идея покинуть Нью-Йорк нам, конечно же, в голову не приходила. Скрытый подвох жизни в этом городе заключается в том, что переезд куда-либо еще всегда, независимо от обстоятельств, несет в себе пораженческие нотки. По крайней мере, так на это посмотрят твои друзья. «Не выдержал», — сочувственно вздохнут они на посиделках в самом западном кафе США, подающем приличный маккиато. Не справился со злыми улицами. Самооценка привилегированного нью-йоркца вращается вокруг маниакального заблуждения, что жить в Нью-Йорке непросто.

Таща свою слегка прополотую библиотеку и остальной скарб по покрытой паласом парадной лестнице особняка, я поддался неприятной мысли о том, что Нина бессознательно использует меня как фишку, пешку, реквизит для запоздалого бунта против Ки. В последующие недели эта мысль приходила мне в голову еще несколько раз. Но затем Нина на полуслове подхватывала мою фразу об идиотизме Мэтью Барни, [15] или с тихим стоном падала на меня на диване во время «Встречи с прессой», [16] или посылала мне с работы мейлы с неряшливыми четверостишиями («Пишет пэру эсквайр [17]/ Как я Вас ни люби / Вы, увы, Firewire / Я, увы, USB»), и я снова и снова понимал, что Иначе Быть Не Может. Ки повлияла на наш союз лишь косвенно, воспитав Нину на постулате, что интеллект неотъемлем от функциональности: либо ты умен и убиваешься на работе, либо дурак и бездельничаешь. Я же использовал свой интеллект, чтобы бездельничать. Вместе мы позволяли друг другу быть не просто самими собой, но нашими любимыми версиями себя. Она источала тихое благоговение перед профессией, состоящей из чтения книг и высказывания скупых мнений; я, в свою очередь, подталкивал ее уйти из «МДиаметра» и уделять больше времени фотографии. У Нины был отличный глаз на городской ландшафт, не то чтобы человеконенавистнический, а скорее вообще не замечающий людей. Когда я подсунул ее работы — шесть холодных, безэмоциональных, идеально геометричных снимков детских площадок — Фредерику Фуксу, ему пришлось практически умолять Нину дать их ему для участия в групповой выставке.

Ки на той неделе была в городе по делам, но так и не перебралась через Вильямсбургский мост на открытие выставки. Вместо этого она позвонила Нине из гостиницы «Сент-Реджис» за час до начала — поинтересоваться, сколько она берет за каждую фотографию, — потому что «если тебе так нужны деньги, ты всегда можешь попросить меня». После этого Нина тоже не попала на открытие. Она проревела весь вечер и наконец уснула у меня на плече, все еще на каблуках и в шелковом черном платье под махровым халатом, который я накинул ей на плечи, когда у нее застучали зубы. На следующий день она выписала себя из банковского счета Ки и набила конверт порезанными на зубочистки кредитными карточками. Ее мать в ответ выслала ей рамку 20 на 25 сантиметров (Нина печатала свои работы только в размере 40 на 50 или больше), на вид отлитую из килограмма платины. «Для твоих платиновых фотографий», было выгравировано на оборотной стороне. Неделю спустя мать и дочь перестали разговаривать, и мы с Ниной поженились.

Свадьба состояла из двух подмахнутых документов и краткой церемонии в мэрии с дико хихикающей Лидией в качестве свидетеля. Затем мы открыли себе кредитную линию под залог квартиры и прожгли несколько тысяч, путешествуя в неуклонно разваливающемся «саабе» из Женевы в Вену, по местности, которую Дональд Рамсфельд недавно окрестил «Старой Европой». [18] Любой человек, способный так безоговорочно рассечь континент надвое (гладко выбритые буржуа сюда, цыганские маугли-проститутки туда), явно никогда не был в Вене. Трон Габсбургов, наивысшее воплощение пышечной, припудренной, патинно-рококошной Западной Европы — съемочный павильон для Бондианы, любовно очищенный от вязи и кириллицы, — так вот, та самая Вена, хотели бы мы доложить господину Рамсфельду, находится значительно восточнее красной Праги и свистнула свою главную достопримечательность — кофейные дома — у турков.

Нина, разумеется, очутилась в кофеиновом раю. За пять дней мы посетили все знаменитые венские кафе — «Альт Виен», «Браунерхоф», «Веймар», «Гринштейндль», «Доммайер», «Захер», «Корб», «Ландманн», «Моцарт», «Нойбау», «Прюкель», «Раймунд», «Тиролерхоф», «Фрауенхубер», «Хавелка», «Цвейг», «Централь», «Эйнштейн». Я выучил термины «шварцер» (элегантный кузен маккиато), «браунер» (шварцер с добавкой молока), «капуцинер» (браунер с добавкой молока) и так далее, вплоть до непристойного, увенчанного вишенкой «фиакра», который заставляет вас буравить дециметры взбитых сливок, чтобы добраться до жидкой жилы под ними, и верно названного «фарисеера» (двойной эспрессо с ромом, сливками, корицей, лимоном, сахаром и шоколадной стружкой). И, самое главное, я выучил волшебное слово «гешпритцт», добавляющее во все вышеперечисленное алкоголь.

Наше любимое место, кафе «Грабал», не было ни самым роскошным, ни самым исторически знаменательным. Наоборот, по сравнению с многими другими оно смотрелось маленьким и дешевым, урезанным до более привычного нью-йоркского масштаба по метражу и бюджету. Возможно, именно это нам в нем больше всего нравилось — мы могли представить себе такое кафе у нас дома. Вместо бального зала с десятиметровыми эркерами и собственной стаей голубей под потолком хозяева умудрились вместить все необходимое в подвальный этаж без окон и при этом не растеряли особой зудящей энергии, присущей венским кафе: наоборот, теснота ее только усиливала. В первый же наш визит, проведя в «Грабале» меньше часа, мы успели приобрести семь-восемь новых знакомых, включая самих Грабалов — пожилую пару, владеющую заведением с незапамятных времен.

Обоим Грабалам было под восемьдесят. Жена, Маржета, сохранила манеры бывшей светской дамы. Она была невозмутима, лаконична, со слегка язвительным чувством юмора, и то, что она сама стояла за кофеваркой, нисколько не ущемляло ее достоинства. «Американцы, должно быть, очень любят Рубенса», — рассеянно проронила она, наблюдая, как упитанная пара в одинаковых куртках дутиком втискивается за нервно покачивающийся мраморный столик. Ее муж, Оскар, держался попроще. Врожденный говорун, он был практически бессилен подавить гейзер довоенных историй, добытых из глубин его памяти, как я скоро понял, надвигающимся Альцгеймером. Казалось, что супруги владеют двумя разными заведениями (она — салоном, он — пивной), но каким-то чудом у них это отлично получалось. Пока немолодые поклонницы Маржеты толпились у стойки, Оскар кружил по залу в поисках шумных групп, предпочтительно юношеских. Найдя подходящую, он подсаживался к столику, угощал всех, не забывая себя, пивом «Штигль» и развлекал всех часами. В зависимости от особенностей истории и аудитории он перескакивал с австрийского диалекта немецкого на сносный русский, выученный в чешском детстве, и на итальянский, который я не берусь оценивать, но который звучал вполне бойко. Увы, для самых пикантных шуток он неминуемо переходил на неподвластный мне дойч.

Кафе Грабалов смотрелось как опрятный итог двух жизней, прошедших через не самые опрятные времена. Непрерывный хеппи-энд, открытый для посещений с полудня до девяти вечера, шесть дней в неделю. Мы, пара молодоженов, глазели на этот райский расклад завистливо и восхищенно. Могли бы мы прожить жизнь, как эти двое — ну, за исключением мировой войны? Мы вернулись в Нью-Йорк с твердым намерением попробовать.

Для начала Нина и я нашли способ обеспечить себя, конвертировав виртуальные жетоны бума недвижимости в настоящие купюры. Наша кредитная линия под залог квартиры, которую мы едва тронули во время поездки, обходилась нам в семь процентов годовых. Мы вытащили из нее еще шестьсот тысяч и вложили их в инвестиционный фонд (который, по иронии судьбы, сам занимался вложениями в процветающий рынок ипотечных долгов), приносящий десять-двенадцать процентов в год. Из пятипроцентной разницы между кредитной и инвестиционной ставками накапывало по 2000–2500 долларов в месяц дивидендов. Это было немного, но достаточно для того, чтобы жить, не прогибаясь под тиранией… короче говоря, не работая.

Считанные дни спустя Нина триумфально вырвалась из объятий Арво и Тоомаса, которые заменили ее алгоритмом, рассылавшим грозные письма автоматически, и окунулась в зловонный мир «альтернативного процесса». Вооружившись рецептами вековой давности, она смешивала свою собственную фотоэмульсию, размазывала ее по бумаге или ткани и проявляла на солнечном свете через увеличенный негатив. Результат зависал где-то посередине между фотографией и картиной; Нинины резкие мазки были частью изображения. В нашей крохотной ванной молочко для лица и повышающую упругость кожи сыворотку из морских кристаллов начали вытеснять пузырьки темного стекла с пипетками, притертыми пробками и жизнерадостными этикетками типа «ацетат меди». Наибольший ужас на меня наводил двухромовокислый калий, яд, используемый в платиновой эмульсии, который в разведении один на миллион подрабатывал активным индгредиентом в модном гомеопатическом средстве от головной боли «Хэд-он».

Я, в свою очередь, начал писать роман в стихах про нью-йоркские годы Льва Троцкого. Я сочинил пару дюжин строф, пока не узнал, что в этом, как и почти во всем остальном, меня опередил Энтони Бёрджесс. Мой Троцкий легко затмевал травести Бёрджесса (русский язык которого я вообще оставлю без комментариев), но тема, вынужден признать, была на данный момент раскрыта. Я вернулся к расправе над чужими дебютами для Блюца — в более расслабленном режиме.

Дармовые деньги, даже если их не так много, влияют на восприятие денег вообще. Наши каждодневные потребительские привычки если и изменились, то стали поскромнее, но наше представление о разумных расходах сместилось в совершенно иную плоскость. Мы ловили себя на разговорах о мансарде в Париже, даче в Вермонте, бунгало на Файр-Айленд, как будто такие вещи были достижимы. Выходные в Токио, неделя в Москве, зима в Аризоне… Мы не могли ничего из этого себе позволить, не вогнав себя в нищету, — баланс на нашем чековом счету то и дело падал до трех знаков между ежемесячными впрыскиваниями дивидендов, — но мы могли говорить.

На самом же деле благодаря садистской щедрости Ки и двинувшемуся рынку недвижимости невозможно было понять, на какой ступеньке хлипкой классовой стремянки мы обосновались. Нина и я превратились в одну из тех самых отвратных манхэттенских пар, соединяющих в себе черты всех классов. Мы были богемой, яппи, безработными, золотой молодежью и бедными художниками одновременно. Глядя назад, я понимаю, что каждая минута этой жизни была прекрасна.


Пятое ноября, утро после званого ужина, было своего рода нашей годовщиной: из парка доносился сплющенный расстоянием шум нью-йоркского марафона. В остальном это воскресенье ничем не отличалось от любого другого утра в доме Шарф—Ляу, кроме кренящейся пагоды из тарелок в раковине и засидевшегося в гостиной кислого аромата бычьего хвоста. В полдень пришла Инара, наша латышская уборщица, и приступила к его изгнанию. Я сказал ей «лабрит», терзаясь, как обычно, дважды опосредованной имперской виной за моих экс-соотечественников, сорок лет заставлявших ее соотечественников говорить «доброе утро». Затем я обосновался во второй спальне с пачкой драже и «Пером Кецалькоатля», литературным дебютом некоей Серены Мартинес, который я должен был закончить и прорецензировать к завтрашнему утру. Это была история о самоубийстве подростка, написанная от лица целой бригады ненадежных рассказчиков, у каждого из которых имелись свои темные мотивы и намерения. Головоломная структура осложнялась местом действия — лагерь для незаконных иммигрантов в Техасе — и намеками на то, что покойный был инкарнацией ацтекского божества.

И бычий хвост, и Инарины кухонные химикаты постепенно заглушила аммиачная вонь, доносящаяся из ванной: Нина экспериментировала с цианотипией, древним процессом, производящим фотографии пронзительно голубого цвета. Она заранее приготовила две смеси — аммоний-железо цитрат, изумрудный порошок, от которого и исходил запах, и безобидную алую крошку под жутким названием «красная кровяная соль». Вместе они превращались в скоропортящуюся зеленую эмульсию. Нина разводила их «Эвианом» (вода из-под крана, как она объяснила, содержит невидимые частицы ржавчины). Она уже собиралась смешать их, но заметила, что на цитрате вырос какой-то грибок, и принялась процеживать его через кофейный фильтр. Кофе вообще играл видную роль в ее опытах: Нина использовала его в качестве проверочной смеси и для старения бумаги. Она даже пыталась — с умеренным успехом — печатать фотографии на кофейной эмульсии.

Зазвонил телефон. Нина взяла трубку синими пальцами и убежала в спальню. Продираясь сквозь дремучую прозу Мартинес, полную латиноамериканских фолкнеризмов, я пропускал мимо ушей Нинину сторону разговора, пока внезапно не осознал, что он уже длится не меньше часа. Я невольно начал вслушиваться.

— Я очень рада, что ты так считаешь, — говорила Нина тихим, успокаивающим голосом, приглушенным стеной и, скорее всего, ее испачканной цитратом рукой; у нее была привычка прикрывать трубку свободной ладонью, что придавало ей шпионский вид. — Нет, нет, я не говорю, что я рада только потому, что рада ты. Я рада сама по себе, независимо от тебя. Но я также рада, что и тебя это радует. Мы обе радуемся.

Это продолжалось довольно долго.

— Насколько я понял, ты… — сказал я, когда Нина наконец-то появилась из спальни. — Ты… Помоги мне найти слово. Очень емкое понятие. Означает положительную эмоцию, удовлетворение. Черт, крутится на кончике языка.

Нина изобразила улыбку, при этом не улыбнувшись.

— Ки. — По совету психотерапевта она недавно начала называть свою мать по имени.

— Надо же, — сказал я. — Первый разговор за… сколько времени прошло, год?

— И да и нет. Она мне писала мейлы в последнее время. Или, может, это ее ассистент писал, кто ее знает.

— Так о чем вы говорили?

— Да так, о том о сем. О погоде в Сан-Франциско. И как я могла бы уже быть замужем за Гевином Ньюсомом, [19] если бы только сходила с ней на одну вечеринку. Оказывается, его бракоразводный процесс завершен.

— А наш?

— Вот именно. Как книга?

— Бывает и хуже.

— Приятно слышать. — Нина пропала на кухне. Секундой позже там зарычала, просыпаясь, кофеварка.

— С тобой все в порядке? — проорал я сквозь шум.

— Все хорошо.

Это звучало настолько неубедительно, что я оторвался от романа и последовал за ней на кухню. Нина бродила вокруг «Делонги», дожидаясь, пока гудроновой консистенции кофе не докапает в чашку. Инара, подняв джинсовый зад, ритмично скребла кафель в углу. Ее щетка издавала осенний, успокаивающий звук. Шварк, шварк, шварк.

Нина взгянула на меня, еще раз улыбнулась, посмотрела на Инару, отвернулась, потянулась за чашкой эспрессо, подняла ее — жидкость с запозданием дернулась из стороны в сторону — и поставила обратно. Я протянул руку и дотронулся до ее щеки.

— Точно все в порядке?

В ответ Нина молча наклонилась ко мне и, уменьшаясь на глазах, сложилась в объятие. Ее нос уткнулся мне в ключицу, обе руки прижались к моей груди.

— Я так больше не могу. — Ее губы нашли мое ухо. Она зашептала прямо в него, так, что каждое слово ощущалось как отдельный толчок воздуха. — Я не могу так больше, Марк, не могу.

— Почему… что… что ты не можешь? — спросил я, практически на руках вынося ее из кухни.

— Ничего. Я не могу ничего не делать.

— Это тройное отрицание, — попытался я пошутить.

— Перестань. Я не могу продолжать делать то, что делаем мы, то есть ничего. — Шварканье из кухни замедлилось и остановилось. Инара заинтересовалась разговором.

— О чем ты? Ты ведь только начала заниматься своим цианистым калием, и вообще…

— Чушь все это. — Я никогда не видел ее в таком состоянии. — Мы оба попусту тратим время, свое и друг друга. Люди должны работать.

— Я работаю. Я работал всего минуту назад. Говнороманы сами себя читать не будут.

— А я нет. И мне нужно, Марк, мне физически, до боли необходимо работать. Я не могу всю жизнь закатывать ужины для пьяных фигуристок.

— Так вот ты о чем?

— Не совсем. Но да, и об этом тоже.

— Ты хочешь вернуться в «МДиаметр»?

— Нет, нет, ты совсем ничего не понял. Я не хочу искать еще одну ужасную работу. Я хочу делать что-то вместе с тобой, что-то настоящее.

— Милая, но что именно? «Настоящее» — это клише. Ты обычно не изъясняешься клише. Ну скажи, что тебя так…

— Марк, серьезно, замолчи. Я многое умею, ты это знаешь. — Она принялась метаться по квартире: гостиная, прихожая, пробежка по спальне с механической поправкой подушек, прихожая, гостиная.

— О господи, я же не говорю, что ты ничего не умеешь, — панически запротестовал я. Чтобы уследить за Ниной, мне приходилось с такой скоростью вертеть головой, что меня даже слегка укачало. — Ты очень талантлива. — Теперь каждое мое слово было клише. Мы не могли продолжать разговор на таком уровне, просто не могли. — Ты отличный фотограф. Бездна потенциала. У тебя, как его, глаз, отличный глаз на дизайн. Мы можем вместе реставрировать особняки. Мы можем продавать гранки неопубликованных книг по интернету. Мы можем открыть галерею, как Фредерик. Можем стать частными репетиторами. Я буду учить недорослей литературе, а ты натаскивать на экзамены в юридический.

— Шшш, — Нина сделала еще один круг по гостиной, забрела на кухню и остановилась перед кофеваркой. — Не говори глупостей.

Я посмотрел на нее, пытаясь не замечать наблюдающую за нами Инару, и наконец все понял.

— Ага! Кофейня.

— Вчера нас практически благословил человек, пишущий в Мишленовский справочник.

— И то правда.

— Помнишь Грабалов?

— Разумеется. — Я прочистил горло, хотя его не от чего было чистить, и в результате, наоборот, забил его мокротой. Затем его пришлось прочистить по-настоящему. — А если Оливер просто был вежлив?

— Это не важно. Ты знаешь, что он прав. Марк, это было бы так здорово.

— Да, пожалуй, — сказал я и сам в это поверил. Чем-то идея Нининого — нашего — кафе напомнила мне о моих первых ленивых месяцах в Нью-Йорке: то же самое ощущение уютного кокона, теперь чудесным образом вмещающего в себя весь наш круг общения. Я как столп, во всех смыслах этого слова. В голову пришла первая глава «Обломова»: бесконечная цепочка посетителей на прием к сонному барину. Красота.

— Это не лучший способ заработать на жизнь, — сказал я. — С финансовой точки зрения.

— Значит, будем бедными, — прошептала Нина и ухватила мои большие пальцы в ладони, потянув на себя, как настырный младенец. — Вик бедный, Лидия бедная. Ты был бедным. Ничего, люди живут.

Ее руки были горячими и влажными. От Нины искрило той же ломаной энергией, что я помнил по нашей первой настоящей ночи вместе: разбитый гироскоп, открутившийся винтик. Я заметил, что она не притронулась к своему эспрессо, который почти перестал дымиться на столе.

— Извини, — пробормотал я. — Конечно же.

— А как ты? Ты к этому готов?

— Разумеется. Мне-то что. Я могу глумиться над плохой прозой, свежуя лосося на Аляске.

— Нет, я имею в виду, готов ли ты работать в кафе вместо «Киркуса»?

Я на секунду задумался.

— Иными словами, хочу ли я быть Оскаром Грабалом?

— Да.

Должно быть, я подхватил ее лихорадку. Или ее жар разбудил мой собственный штамм этого вируса, доселе спавший. Я моргнул и — в буквальном смысле в мгновение ока, то есть за время скольжения изнанки века по глазному яблоку — увидел. Настоящее венское кафе в стиле модерн, наше, здесь — залитая солнцем россыпь мраморных столиков и многорогих вешалок для пальто, — гулкое как вокзал. Каковым оно, в некотором роде, и будет — платформой интеллекта, перроном мысли. Непрерывный танец прибытий и отправлений, ровный рокот восторженных приветствий и вежливо заминаемых конфликтов. Ничего застывшего, туристического, синтетического. Я услышал сухой стук шахматных фигур с оторвавшимися в незапамятные имена фетровыми подошвами. Шуршание свежей «Интер-нэшнл Геральд Трибьюн», нанизанной, как свиток Торы, на два огромных бамбуковых жезла. Немецкие ругательства человека, которого вышеописанным предметом только что съездили по голове, и виноватое английское бормотание студента, пытающегося обуздать непослушную конструкцию, хотя вся газета, с обновлениями и поправками в реальном времени, мультимедийными эксклюзивами, слайд-шоу и видеоблогами, доступна через стоящий перед ним ноутбук. Низкий рев и тихий свист кофеварки, косо выдувающей конус пара, будто из ноздри мультипликационного быка. Я увидел отлитые вручную, повешенные под услужливым углом зеркала с желтоватыми бельмами, заработанными временем, а не подделанными мастером с пипеткой кислоты. Выцветшие плакаты, рекламирущие заслуженно забытые развлечения в незаслуженно забытых шрифтах. Пышную официантку, упакованную в форменный жилет мужского покроя, который, впрочем, не мешает присутствующим пялиться на ее грудь, когда она наклоняется, чтобы одной рукой заменить переполненную пепельницу девственно чистым двойником.

— О да, — сказал я. — Вне всякого сомнения.


Нашим единственным экскурсом в частное предпринимательство до того дня была так называемая ступ-сэйл, распродажа с крыльца нашего дома. Вскоре после того, как мы с Ниной начали встречаться, Ки, в очередном приступе компульсивной щедрости, завалила дочь горой платьев. Их родословная варьировалась от Тьерри Мюглера до Бетси Джонсон, но каждое отражало одно и то же представление о Нине, не имевшее ничего общего с реальностью: все они были грубо, нахраписто сексуальны, с разрезами, кружавчиками и молниями в местах, где молний быть не должно. Ки вполне могла прислать их как оскорбление.

Отдать порочные платья в Армию Спасения было немыслимо, вернуть их Ки — тем более. Мы решили организовать распродажу на крыльце. Тот факт, что ступ-сэйлы были по большей части бруклинским феноменом и что ничего подобного на 82-й улице на нашей памяти не происходило, нас не остановил. В конце концов, это получался ироничный ступ-сэйл, подобающая району завышенная версия, своего рода бутик на крыльце; товар наш был так же далек от обычного парк-слоуповского ассортимента дисков Ани Дифранко и потрепанных томиков «Чего ожидать ожидающим», [20] как пятидесятидолларовый гамбургер Даниэля Булю с фуа-гра и трюфелями отличался от своего бедного родственника в «Бургер-кинге». Нина соорудила из трех стульев и двух зеркал подобие примерочной; я подобрал игривый саунд-трек из Джейн Беркин и итальянского диско. После вдумчивой дискуссии мы выработали ценовую политику: цены решено было установить где-то между низкими и абсурдно низкими. Каждое платье шло долларов за сорок — с девяностовосьмипроцентной, в среднем, скидкой, которую Нина не преминула вычислить и указать фломастером на каждом нетронутом ценнике. Меньшая цена, решили мы, зародила бы в людях подозрение, что с платьями что-то не так. Может, в швы вшиты вши. Может, эти платья прокляты, или облучены, или просто украдены.

Мы не продали ни одного платья. Ни одного. Женщины Верхнего Вест-Сайда щупали их, прикладывали к себе, восторженно верещали, говорили что-то типа «Боже мой, вы небось на них состояние потратили», снимали их на мобильник и с драматическим вздохом вешали обратно. Время от времени немолодая соседка уставляла на Нину многозначительный взгляд поверх какого-нибудь особенно постфеминистского декольте и еле заметно качала головой. Забавно, как мы судим о людях по вещам, которые они отвергают. Это, разумеется, относится в данном случае к обеим сторонам.

В качестве последнего удара один утренний бегун из Центрального парка на ходу купил мою любимую старую фланелевую рубашку, застиранную до паутинной шелковистости, которую я до этого снял и рассеянно повесил на перила. Я находился в таком самоуничижительном настроении, что продал ее. Выуживая из кармана шорт влажную пятерку, он ни на секунду не прекращал бежать на месте. Я смотрел, как он удалялся по тенистому тротуару с моей любимой рубашкой в руке и треугольником пота на спине, стрелкой указывающим на костлявый зад.

На закате мы собрали наше добро, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Смысл ступ-сэйла, как мы теперь понимали, заключался не в покупке тысячедолларового платья за сорок долларов, а в покупке восьмидесятидолларового за четыре. Это, честно говоря, могло бы дойти до нас раньше.

В понедельник утром я проснулся с отчетливым опасением, что мы повторяем ту же ошибку. Не зашориваем ли мы себя, не игнорируем ли некую фундаментальную истину, которая, если смотреть с достаточного расстояния, окажется совершенно очевидной? Хорошо, посмотрим. Нина могла быть наивна, но она знала, что иррациональное желание открыть кафе не имеет ничего общего с предпринимательским духом прирожденного бизнесмена. Кафе, если вы не планируете превратить его в сеть, априори менее прибыльно, чем другие виды розничной торговли, не говоря уже об инвестиционных фондах, недвижимости, импорте, экспорте, продаже наркотиков, программировании, присмотре за кошками или мелком воровстве. Это желание (я не удивлюсь, если в немецком есть для него специальный термин, Kaffeehaustraum или что-то подобное) по большому счету регрессивно. В нем аукается тихое эхо чайных церемоний, посещаемых куклами, плюшевым мишкой и иногда — загнанным в угол старшим братом. Уютная кофейня — не занятие для человека, ждущего стабильного вознаграждения за размеренные усилия. Это занятие для любителя самих усилий. И кофе.

Нина не беспокоилась о низкой прибыли: она хотела получать выручку не деньгами, а смыслом. Значит, все, что от нас требовалось, — это уменьшить риск потерь. Рассуждая гипотетически (популярность этого слова в нашем доме резко возросла за одну ночь), мы с Ниной могли профинансировать гипотетическое кафе, забрав еще сто тысяч из инвестиционного фонда. Это уменьшило бы наши ежемесячные дивиденды с $2500 до $2100, если ставка дохода останется неизменна (на самом деле она ползла вверх благодаря мудрым вложениям нашего фонда в колорадскую недвижимость, но мы мыслили достаточно трезво, чтобы не учитывать этот фактор). А так как наш инвестиционный фонд поддерживался капиталом из продолжающей расти в цене квартиры, все риски были учтены. В конце концов, каков самый катастрофичный расклад? Мы потеряем сто тысяч, рынок недвижимости перестанет расти, фонд перестанет приносить деньги. Ну и пусть — мы вынем оставшиеся полмиллиона из фонда, выплатим большую часть занятого капитала и останемся в незначительном убытке, который к тому же можно будет списывать с подоходного налога.

Мы таращились на цифры в недоверчивом ликовании. Получалось, что, если чистая прибыль от кафе составит хотя бы четыреста долларов в месяц, наши финансы совершенно не пострадают. Это казалось вполне реалистичным. Раз плюнуть, гаркнул бы на моем месте менее воспитанный рассказчик.


— Начнем с регламента, — сказал я, катая толстую ручку по нетронутому листу бумаги. — Мораторий на Фрейда, Моцарта и все, что напрямую указывает на Вену.

Мы с Ниной сидели в «Буона Тацца» на углу Амстердам и 85-й, очередном донельзя американизированном кафе из тех, что мы так легко могли бы затмить. Последнее время мы завели привычку ходить в такие места по всему Верхнему Вест-Сайду: частично — чтобы раззадорить нашу собственную волю к действию, частично — чтобы вызубрить, чего именно избегать. Я размешивал второй пакетик сахара в невероятно горьком маккиато; Нина одновременно пила «Красный глаз», обычный кофе с влитым в него эспрессо, и бурду на водочной основе под названием «Суперкреольская Кровавая Мэри».

— Ну-ка, — сказала Нина. — Ну-ка, ну-ка, ну-ка: кафе «Регламент».

— Не-а, слишком претенциозно.

— Кафе «Яремная Вена».

— Давай также откажемся от каламбуров. Нам нужно что-то более утонченное.

— Но менее утонченное, чем Моцарт?

— Каждое венское кафе зациклено на Моцарте. Господи, в десяти кварталах от нас кафе «Моцарт», настоящая помойка.

— О'кей, давай обойдемся вообще без слов.

— К чему ты клонишь?

Нина схватила ручку и, со сверкающими озорством глазами, нарисовала элегантную эмблемку.


— А-а, «Старбакс». Отвратительно. Ты меня доконаешь. — Я протянул руку и экспроприировал «Суперкреольскую Кровавую Мэри», украшенную волосатым стручком окры. — За все хорошее.

Выдумывать и отвергать названия для кафе было интереснее, чем давать имя ребенку. Для неглупой пары выбор имени — процесс не созидания, а скорее тупого и безжалостного отстругивания: после того как вы откажетесь от банальностей вроде Джоша и Софи, люмпенских отклонений от оных, названий штатов и фруктов, псевдовосточных премудростей и рок-н-ролльных ужасов типа «Пилот Инспектор», [21] у вас останется всего три-четыре приемлемых варианта. Назвать кафе, наоборот, означало совершить творческий акт на глазах у незнакомцев, создать короткий текст, которому гарантированы публикация и внимание. Ни агента, ни редактора, ни даже проверки правописания. (Клянусь — на давно облагороженном отрезке Хаустон-стрит есть одно заведение, чья дорогая, солидная неоновая вывеска гласит: «Прачишная».) В некотором смысле эта задача была и более ответственной. Наградив ребенка именем Гейлорд или Цецилия, вы всего лишь усложните его жизнь. Неправильно назвав кафе, вы изуродуете свою.

Нина отхлебнула «Красного глаза».

— Какая мерзость. Прямо чувствуешь вкус гущи, влекшейся в фильтр с прошлой недели.

— Не говори. Что им, трудно сделать промыв в конце смены? — Промыв, как я узнал днем раньше из безграмотной книженции «Как стать владельцем кафе», — это процедура, при которой вы прогоняете эспрессо-машину с резиновой пробкой в фильтре; кипяток льется обратно в трубы и вымывает оттуда накопившийся мусор. — Кафе «Промыв»?

— Нет.

Нам нужен был компактный таксономический хит. Название, которое не только зазывало бы посетителей, но и сразу давало представление о владельцах. Что-то вроде «Этой кофейней владеют и управляют умные, но приветливые люди, которые хоть и не слепо следуют венской традиции кофейного дома, тем не менее считают, что она превосходит свои парижский и римский эквиваленты». Только чуть покороче.

— Давай выберем что-нибудь простое и односложное, — предложил я.

— Да, это, кажется, все еще в моде, — без энтузиазма отозвалась Нина. В начале десятилетия нью-йоркские едальни захлестнула и пока еще не отпустила волна ложной скромности. Теперь половина ресторанов назывались пресными букварными существительными типа хлеб или поле, что должно было передавать две взаимоисключающие идеи: а) смиренную скромность и б) величие столь сокрушительное, что названия вообще не требуется. Это была более мягкая разновидность феномена Безымянного Бара, из-за которого юноши в костюмах-тройках уже не первый год царапались в двери закрытых бодег и ларьков по всему Нижнему Ист-Сайду.

— А что, по-моему, хорошая идея, — сказал я. — Просто выдох. Последнее слово изнемогающего кофемана. Чашка. Кружка. Пышка. Сушка. Торт. Порт. Корт. Сорт. Куб. Боб.

— Дуб, — сказала Нина. — Лоб. Отдай мне мою «Суперкреольскую Кровавую Мэри». А как все-таки насчет человеческого имени? Разумеется, не моего или твоего.

— Разумеется. — Любые вариации вокруг «Марка и Нины» или «Шарфа и Ляу» исключались из-за заведомой пошлости самой идеи. Мы не были ни парочкой хиппи, открывающей макробиотический тофу-бар с приклеенным к дверям расписанием классов йоги, ни Дональдом и Иваной Трамп. [22]

— Произвольное континентальное имя. Сибил там или Фриц.

— Боюсь, «Фриц» еще не полностью реабилитирован. А «Сибил» звучит как «дебил».

— Ох, ну ты понимаешь.

Мне казалось, что я уже знаю нужное нам слово, — я только не был уверен, что оно существует. Возможно, его придется выдумать. Я пытался нащупать этакий уютный комок букв, нечто обжитое, устоявшееся, обтреханное даже слегка; почти, но не совсем старомодное; в меру, но не чересчур экзотическое; восточноевропейское, но без советского китча; литературное, но без зауми; нечто, я бы даже сказал, плохо запоминающееся — или, вернее, запоминающееся именно своим нежеланием западать в память. Нечто не слишком сладкозвучное, с зернистой, наждачной фактурой, с польской парой запасных «з» или «ш» или швабским тромбом из четырех согласных посередине.

Внезапно я вспомнил имя, которое подходило под все эти определения. Оно выпрыгнуло на меня из недавно прочитанной книги Гарольда Зегеля «Остроумцы венской кофейни, 1890–1938» (вторая дата была разумным моментом, чтобы перестать остроумничать).

— «Кольшицкий»?

Георг Франц Кольшицкий не был одним из остроумцев. Он был всего лишь изобретателем самой кофейни. Украинский казак по рождению, поляк по месту жительства (его настоящее имя было либо Юрий Францевич, либо Францишек Ежи), Кольшицкий стал военным героем Австрии в 1683 году, когда он выбрался из окруженной Вены через кольцо турецких войск, переодетый в феску и оттоманскую форму, и вернулся с подкреплением. Когда янычары отступили, у него хватило ума потребовать в награду мешки с «фуражом для верблюдов», брошенные врагом. Будучи человеком дела, Кольшицкий якобы незамедлительно открыл первое в Вене кафе на трофейных зернах. Отчасти Пол Ревир, отчасти Джонни Яблочное Семечко и отчасти основатель «Макдональдса» Рэй Крок, он был героем, аферистом, мародером и предпринимателем одновременно. Мне он нравился.

Растянулась пауза, прерываемая только неэстетичным звуком Нининой соломинки, втягивающей остатки «Кровавой Мэри». Красноватый лед побледнел. Порыв ветра опрокинул карточку с напитками дня.

— Кхм, — сказал я. — Так Кольшицкий или не Кольшицкий?

— Право, не знаю. Там довольно неудачное сочетание звуков. [23]

— Ладно тебе. Что мы, в пятом классе, что ли?

— Мы нет, — сказала Нина. — Но весь остальной мир — вполне возможно.


Этой зимой, по мере того как наши разговоры и переписка мутировали от «как прекрасно было бы, если бы…» до «у оптовика А скуднее каталог, но у оптовика Б строже с предоплатой», мне становилось все труднее понять, насколько серьезна моя жена в своих намерениях. Более того, я был наполовину уверен, что ее грызли те же сомнения по поводу меня. Вероятно, даже не беспочвенные. Наши фантазии по капле перетекали в реальный мир, и невозможно было сказать, хотели мы этого или застряли в рондо взаимного подталкивания к пропасти. Это напоминало мне случай в колледже, когда я оказался элементом крайне неудобной сексуальной композиции, потому что все три заинтересованные стороны постоянно на эту тему шутили и в конце концов дошутились до постели.

Все эти разговоры были эквивалентом действий политика, прощупывающего почву перед тем, как баллотироваться в президенты. Все всё давно поняли, спонсорские телефоны дребезжат без умолку, политтехнологи собирают компромат на оппонентов, но официально ничего не происходит. Мы «взвешивали варианты». Нина разродилась интересным фотопроектом; я получил новую стопку ужасных дебютов на рецензию. Тем не менее к Новому году мы оба почувствовали необходимость увеличить дозу. Поиски названия оказались всего лишь первым этапом зависимости. Мы перешли на более сильный стимулянт: выбор места.

С января по март нам этого хватало. Мы обошли районы Челси, Клинтон (бывший Хеллс-Китчен, «чертова кухня»), Грамерси, Флэтайрон, Вильямсбург, Бруклин-хайтс, Парк-Слоуп, Кэрролл-Гарденз, Мюррей-Хилл, Трайбека, Нолита, Сохо, Нохо, Соха, Дамбо. Самым многообещающим выглядел Нижний Ист-Сайд, чья главная артерия Ладлоу-стрит недавно превратилась в центр ночной жизни Нью-Йорка. Странным образом среди дюжин первоклассных ресторанов там не было ни одного места, предлагавшего приличную чашку кофе.

Облагороженная (или, если вы противник этих процессов, рециркулированная) зона расходилась на юг и восток от столовой «Деликатесы Каца» и кишела лавками нового поколения, рассчитанными на рокеров и женщин, которые их любят: гитарные магазины перемежались с винтажными бутиками. Из этого мы сделали вывод, что на подходе следующая волна колонизаторов, притянутая первой: ненавидящие себя по утрам юные банкиры и необъяснимо состоятельные девушки, работающие «в рекламном деле». К югу от Деланси и к востоку от Ладлоу район все еще держался за клочки латиноамериканского прошлого. Полные пуэрториканцы в рэперских прикидах — сами недавние пришельцы, сменившие отчаливших евреев, — смешивались здесь со спичечно-худыми детьми достатка. Несмотря на типично нью-йоркское переплетение пожарных лестниц над головой, Нижний Ист-Сайд был в своем роде самым европейским районом города.

Мне также импонировала идея открыть лавку в районе, синонимичном иммиграции. Если бы предки Нины приземлились на восточном побережье, а не на западном, а мои были полегче на подъем и не решили обождать и посмотреть, чем же закончится вся эта мура насчет диктатуры пролетариата, они бы могли встретиться здесь, на этих узких улицах, в 1920-х годах. Продавать здесь кофе значило воссоздать в лицах Американский Миф, которого Шарфам так не хватало. В семиотическом отношении я стал бы своим собственным дедушкой.

Исполненный решимости, я сделал необходимые звонки и нашел бюро недвижимости «Самоцвет», специализирующееся на Нижнем Ист-Сайде, а в нем — нахальную женщину с волосами свекольного цвета по имени Берта-Из-Управления. По крайней мере так она представилась. Берта уточнила наши требования, предпочтения и платежеспособность и позвонила, как я и ожидал, на следующее же утро в состоянии крайнего ажиотажа. Трубку взяла Нина; по ее гримаске я сразу догадался, что Берта умоляет нас все бросить и немедленно идти смотреть помещение. Она подыскала идеальное место, место настолько очаровательное, что мы упадем, сознание потеряем, просто умрем, как только его увидим. При этом забрать его могут в любой момент. Вокруг роятся заинтересованные лица. Созревают предложения.

— Что она говорит? — спросил я на всякий случай.

Нина нажала на кнопку громкоговорителя, наполнив комнату жестяным скрежетом:

—…И соседи — лучше не придумаешь, вот увидите, рядом магазин мехов, очень популярный, вы половину бизнеса сделаете на их посетителях, меха — это роскошь, вы же понимаете, великолепно подходит к вашим делам, латте-шматте и все такое…

Я, должно быть, поморщился, потому что Нина все поняла, выключила громкую связь и быстро завершила разговор.

— Ну, что ты думаешь? Стоит пойти посмотреть на это место?

— Трудно сказать. Звучит довольно заманчиво, — пожала плечами Нина. — Район тоже правильный. Где-то рядом с Эссексом, и Ладлоу, и Деланси, и так далее. [24] Мы можем добраться туда к пяти. Ой, нет, съемка.

— Что?

— У меня съемка, я ее снимаю.

— У меня тавтология, я ее повторяю.

— Ха-ха, — холодно произнесла Нина. — Это фотосъемка моей подруги Лидии, какая-то гламурная халтура для журнала «Лаки», и я ее снимаю. Сам процесс. Шесть стройных силуэтов, копошащихся над сумочкой. Понятно?

— Понятно. А что случилось с жаждой реального дела? Съемка людей, снимающих сумочку, довольно далека от реальности.

— А это, радость моя, зависит от сумочки.

Как всегда бывало, когда мы с Ниной выходили на этот тон и ритм — тот самый пулеметный обмен репликами, украшающий все на свете от «Укрощения строптивой» до «Его девушки Пятницы», от пьес Мамета до «Бухты Доусона», но никогда, или почти никогда, настоящий разговор, — я почувствовал приближение легкого маниакального эпизода, раздувающийся пузырь невесомости в районе солнечного сплетения. Как тошнота, но в хорошем смысле.

— Где твоя съемка? — спросил я, возвращаясь на землю.

— В Вильямсбурге, разумеется. Где же еще?

— Вот и отлично. Мы зайдем посмотреть на помещение, а потом ты возьмешь такси, тебе прямо через мост.

Внезапно я вспомнил, что мне тоже нужно работать, и настроение сразу испортилось. От «Киркуса» только что пришел полуправленный кирпич «Не по кальке», разоблачительный роман «с ключом» о нашумевшем увольнении ассистента знаменитого архитектора. Сей текст, в пятьсот страниц длиной, был побочным эффектом одной-единственной недели, проведенной автором в центре внимания желтой прессы. «Ключ» настолько валялся на поверхности, что герой, списанный с архитектора Даниэля Либскинда, здесь Леонид Лебеволь, представлялся как Дэнни на 186-й странице. Ну что ж. Подождет.

— Запомни, — сказала Нина, оборачиваясь, когда мы оба трусили вниз по лестнице, — не демонстрируй слишком очевидный энтузиазм, когда будешь с ней разговаривать.

Безумный блеск пары карих глаз дал мне понять, что ей самой это вряд ли удастся.


Фуллертон-стрит была менее крупной артерией Нижнего Ист-Сайда, чем, скажем, Ладлоу или Орчард. Вымощенная ровным, как кукурузные зерна, булыжником, она шла с севера на юг и была запланирована на три полосы движения, но с припаркованными по обеим сторонам такси и зеленым контейнером для строительного мусора, высунувшимся почти до середины, едва пропускала одну. Северо-восточная часть квартала, упиравшаяся в улицу Ист-Хаустон, состояла из пяти ветхих пятиэтажек из закопченного кирпича, опиравшихся друг на друга, как группа пьяниц. Самая южная из них, номер 154, ощутимо кренилась на север. Ее брандмауэр покрывали веселые граффити, изображающие мышей в цилиндрах и осьминогов с курительными трубками. Дальше к югу, в сторону Стэнтон-стрит, «наша» сторона улицы приятно сходила на нет — несколько двухэтажных деревянных домов, одноэтажный гараж и, наконец, пустырь.

Свободное помещение было в пятиэтажке под номером 158, средней из пяти. Витрину первого этажа полностью закрывала вывеска «СДАЕТСЯ компанией „Самоцвет“». Берта стояла, как охранник, перед опущенной металлической решеткой. Она уже сняла с нее замок и, завидев нас, принялась с помпой поднимать, будто представляя миру новую скульптуру. Решетка издала оглушительный скрежет — звук, знакомый каждому, кто когда-либо просыпался в городе с рассветом, и вместе с тем исполненный своих собственных неповторимых обертонов; я немедленно понял, что услышу этот звук снова. Предчувствие было настолько внезапным и сильным, что я заколебался у порога, боясь войти и разочароваться. Я повернулся к двери спиной и медленно осмотрелся вокруг, оценивая квартал с точки зрения собственника. Нина присоединилась ко мне.

В доме 156, слева от будущего кафе, находилась цветочная лавка «Сеньорита Флауэрс» с нарисованной вручную вывеской:

> ЛЮБЫЕ СОБЫТИЯ

> дни рождения

> свадьбы юбилеи

> букеты в больницу

> похороны

Строгая хронологическая последовательность событий несколько удручала. В кренящемся на север номере 154 был салон гадалки («ЯСНОВИДЕНИЕ, $5»); напротив, как бы насмехаясь над ним, располагался магазин оптики. Последний выглядел более-менее фешенебельно. Он был единственным «новым» заведением в квартале. Все остальные явно предшествовали экономическому возрождению района.

Дом справа от нас, под номером 160, занимал «Элитные меха Зины», меховщик, упомянутый Бертой. Пережиток эпохи, когда портняжное дело правило Нижним Ист-Сайдом, он не выглядел особенно шикарным: слово «элитный», равно как и «знаменитый», в названиях магазинов автоматически опровергает самое себя. В угловом здании, 162, приютились китайский ресторан, предлагавший набор дим-сумм сомнительных слагаемых, и массажный салон, также китайский, чье единственное подношение богам декора состояло из телевизора в витрине. На экране бесконечно повторялись затрепанные кадры маленьких ручек, мнущих необъятную мужскую спину. Прямо через дорогу было еще одно пустое помещение, судя по вывеске, тоже принадлежавшее «Самоцвету». Для нас, впрочем, оно было слишком большим — целый первый этаж дома.

— Вы не показываете нам то место, — сказала Нина Берте. — Оно что, уже сдано?

— Я просто подумала, вы ищете что-то более уютное, — ответила та.

— А его уже сняли? — спросил я. — Мы хотели бы убедиться, что не окажемся через дорогу от «Старбакса» или чего-то подобного.

— Что? Нет, конечно, нет. К нему есть интерес, но для розничной торговли.

«Розничная торговля» — звучало достаточно невинно. Мы развернулись и вошли в дом 158, в темное помещение, пахнущее старой краской и прогорклым маслом.

В предыдущей жизни это место было сосисочной под чрезвычайно неудачным названием «Будка». Хозяева, явно покинувшие его в спешке, оставили за собой грустный ассортимент сувениров. Некоторые из них были потенциально полезны (настольный вентилятор, кассовый аппарат), некоторые необъяснимы (набор бигуди), некоторые абсолютно отвратны. Галлонные банки с маринованным перцем выстроились батареей вдоль задней стены, перемежаясь со жбанами желтого жидкого сыра. Пол был усыпан листочками меню. Я поднял один.

Скорбное это было чтение — сей список мертвых блюд и собачьих каламбуров. Составленная, должно быть, в закатные недели «Будки», эта версия меню полнилась отчаянными рывками в другие кухни и концепции. Там были пирожки со шпинатом, луковый суп-гратен, неловко примостившийся сбоку раздел омлетов.

— Посмотри, — сказала Нина, держа на весу графитовую доску с начертанным цветными мелками «предложением дня». На нем, как тень жителя Хиросимы, сохранилось для историков блюдо, изобретенное хозяевами в последний день работы заведения: «Такса-мотор» («8 сарделек 4 больших напитка $9,99»). Мгновенные реликвии, походя подумал я. Фиаско создает мгновенные реликвии. Я отложил эту мысль на будущее.

Логотип «Будки», приклеенный, нарисованный и проштампованный на каждой поверхности, являл собой несанкционированную подделку под героя древнего мультфильма — бульдога в ошейнике с шипами, который, как я припоминаю, временами попадал под перекрестный огонь Тома и Джерри. Я заглянул в кухонный шкаф и увидел дохлого, иссохшего Джерри.

— Надо будет привести сюда Кацуко, — сказал я.

— Почему?

— Грызуны.

— С точки зрения санитарной инспекции Кацуко сама не лучше.

— Ну что ж. Может, мы просто натрем ею пол.

Берта смотрела на нас с плотоядной ухмылкой. Я осознал, и Нина тоже, что мы говорим об этом месте на языке ремонта и декора — что мы уже, по сути, его берем.

— Ребята, вы ведь не будете здесь готовить на открытом огне, правда? — спросила Берта. Мы покачали головами. — Отлично, меньше расходов на страховку.

В «Будке» не было настоящей кухни, только гриль, который нам вряд ли мог пригодиться, и небольшая ниша — скорее легкое расширение коридора — с раковиной и низким холодильником. Назвать ее даже кухонькой было бы преувеличением. Это была недокухня. Хня. Кухнетка.

— Как хорошо быть рабочим, — воскликнула Нина внезапно и с противоестественным пафосом, — который встает чуть свет… О боже! — Она плыла по будущему кафе, как по авансцене, картинно разворачиваясь каждые три шага. — Не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть просто лошадью, только бы работать. — Не прерывая декламации, Нина трогательно изобразила в лицах и вола и лошадь. — Чем… чем молодой женщиной, которая встает в полдень, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно!

Я наконец понял, что она цитирует чеховскую Ирину, самую замороченную из трех сестер.

— Браво, — сказал я. Мои аплодисменты отлетели эхом от голых стен. Нина насмешливо поклонилась и в ту же секунду перешла на серьезный тон.

— Ты знаешь, — сказала она, опершись на грязный прилавок, — я всегда думала, что Чехов здесь иронизирует. Ирина ведь идиотка, правильно? Но сейчас я почти понимаю, что она имела в виду. Почти.

— Не облокачивайся на это, — сказал я. — Здесь вполне может быть асбест. А ты на свою съемку не опаздываешь?

— Пустяки. И рубашка мне эта все равно не нравится. Слишком корпоративная.

На этом мы обнялись, пара раззяв, среди немых меню, жидкого сыра и сушеных мышей. Наши лица были покрыты пылью — надеюсь, все же не асбестовой, — и я почувствовал ее вкус в Нинином поцелуе.

## Глава 2. Апрель—нюнь 2007. Связи с общественностью

О том, что владелец нашего здания был двухметровым израильтянином со вставным глазом, я сообщаю без особой охоты: обычно такие персонажи водятся в произведениях пожиже слогом. Но факт есть факт. Ави Сосна пришел в аренду недвижимости, как многие в Нижнем Ист-Сайде, через торговлю одеждой. С его осанкой — он не то сутулился, не то готовился к прыжку, — его аэродинамическим зачесом цвета и консистенции хлопка, его перекрахмаленными воротничками и клоунскими подтяжками, Сосна сознательно культивировал образ довоенного портного или, выражаясь по-местному, шмоточника. При этом он таковым никогда, строго говоря, не был. Ави прибыл в Нью-Йорк в семидесятых годах и дослужился от приказчика до пайщика в лавке, торговавшей кожей, джинсами и полиэстром по бросовым ценам.

Лавка, «Моды Левенталиса», принадлежала к еле живому портновскому ряду, вцепившемуся в первые этажи закопченных кирпичных пятиэтажек Орчард-стрит. На раскладных столиках вдоль тротуаров лежали пирамидами, как черные яблоки, дрянные носки по три пары за доллар; с нижних ступенек пожарных лестниц свисали дождевики. Когда Ави начал свой карьерный взлет, в задней комнате некоторых из этих заведений еще можно было сшить или на худой конец скопировать приличный костюм. Я сомневаюсь, что сам Сосна хоть раз в жизни вдел нитку в иголку. Что до его глаза, тот был утерян еще в Израиле, доставшись вооруженной группировке одноклеточных паразитов.

История богатства Ави, собранная мной по частям из его собственных скупых высказываний, очерка в районной многотиражке и бесконечной болтовни Берты, была поистине сказочной. К 1982 году Сосна поднакопил достаточно денег, чтобы вырвать из рук хозяина лавки Берни Левенталиса семидесятипроцентную долю в предприятии. Новый режим начался с новой вывески. Когда Берни, в чьей семье магазин был с 1911 года, ее увидел, он издал, тихий сип, и ему пришлось присесть прямо на тротуар. Сосна вырезал «ентал» из Левенталиса. Магазин теперь назывался «Джинсы Левиса» — с такой крохотной «а» на конце, что невнимательному прохожему являлось на редкость достоверное подобие марки Levi's. Витрина синела стопками безымянной джинсовки.

Этот гамбит принес только один заметный результат — Берни продал Ави свою оставшуюся долю в магазине и в негодовании исчез. Впрочем, не прошло и месяца после того, как Сосна перенял бразды правления «Джинсами Левиса», как его интерес к парусине сдулся. Он заметил новую тенденцию, которую его коллеги с Орчард-стрит в лучшем случае игнорировали и которой в худшем случае сознательно противились: постепенный, но верный наплыв темнокожей клиентуры из Гарлема, интересующейся почти исключительно спортивными костюмами. Объяснения этому феномену не было. Ави не любил задавать лишних вопросов, чтобы ненароком не выдать потенциальную золотую жилу. Он предпочитал делать собственные наблюдения, для чего его единственного глаза вполне хватало. Сосна сел на поезд линии «А» и поехал в Гарлем.

Вскоре сутулый, сухощавый Ави, в те годы еще носивший черную повязку на глазу в стиле Моше Даяна, возвышался над собравшейся в круг группой подростков. В центре круга несколько таких же подростков ломались и изворачивались под суматошный ритм, исходящий из огромного магнитофона с огоньками на динамиках. Время от времени один зритель выскакивал из толпы в круг, рядом с танцорами, и читал пару-тройку хвастливых четверостиший, придуманных, кажется, прямо на месте. Остальные отзывались хохотом и пронзительным гиканьем.

— Э, а чё у тебя с глазом? — спросил мальчик, жующий зубочистку.

— Амебы съели, — сказал Ави. — Цыц.

Поодаль еще двое подростков, темнокожий и белая девочка, покрывали кирпичную стену кривой, раздутой, как бы трехмерной клинописью. На обоих были солдатские сапоги и списанные военные куртки, а носы и рты закрывали повязанные по-бандитски платки. Последнее было данью необходимости: над всей сценой витал резкий, кружащий голову запах аэрозольной нитроэмали. Практически все остальные собравшиеся — танцоры, зеваки, виршеплеты — носили спортивные костюмы.

Ави даже не притворялся, что понимает происходящее; ему это и не надо было. Он приехал в Гарлем не развлекаться или выносить какие-то суждения. Он увидел все, что ему требовалось увидеть.

Сосна ехал обратно в Нижний Ист-Сайд на вонючем «А», окна и сиденья которого испещряли нечитабельные надписи и подписи вроде тех, что на его глазах только что малевали подростки. Поганый был поезд, и Ави чувствовал себя так же погано: его язва работала на полную мощность, рубашка набрякла августовским потом, все внутри скрутилось от злости. Вместо того чтобы быть на седьмом небе от только что совершенного открытия, Ави клял себя за медлительность. Все эти спортивные костюмы — ребята уже купили их где-то, у кого-то, а не у него. Он вообще, скорее всего, опоздал к раздаче. В конце концов, как широко могла эта дебильная мода разойтись и как долго продержаться? Не широко и уж точно не долго. Черт, черт, черт.

Ави подумал о подростках с аэрозолем и их странной неоновой палитре. Они явно принадлежали к той же тусовке. В глубине души, где Сосна все еще позволял себе формировать нелогичные мнения, танцоры ему чем-то показались симпатичными — они вправду были милые, хоть и смотрелись по-дурацки, — а вот маляры не понравились ни капли. Их военные прикиды, а особенно платки на лицах, напомнили Ави террористов с Мюнхенской олимпиады 1972-го. Еще он волновался за белую девочку. Где ее родители? Куда смотрят? Они вообще представление имеют или как? Что за город, я вам скажу. Что за город.

Тем не менее, когда замызганный состав со скрежетом вошел в клоаку станции «Гранд-стрит», Ави уже точно знал, что делать. Он позвонил своему поставщику, которым по совпадению служил его шурин Ефим, и попросил заказать на фабрике партию спортивных костюмов в неоновых расцветках.

— Неоновых? Ави, ты того? — воскликнул шурин.

— Я не того, — терпеливо сказал Ави. — Тут один небольшой гешефт есть, долго рассказывать.

— Ты торгуешь со шварцами?

— Нет, Ефим, я собираю баскетбольную команду. Да, я торгую со шварцами. Тебе-то какое дело? Деньги у них такие же зеленые.

— Тьфу, — сказал Ефим, но костюмы прислал.

Два года спустя Ави владел четырьмя магазинами одежды на Нижнем Манхэттене, каждый под названием «Сосна», а также магазином кроссовок и оптовым складом Ефима. Он начал рекламироваться — сперва исключительно в вагонах метро. На его рекламных плакатах специально оставалось много незаполненного белого фона, как бы притягивающего граффити; неизбежно возникающие на них тэги смотрелись как изначально задуманный элемент дизайна. Райтеры — аэрозолыцики в армейских сапогах — невольно работали на Ави. Бомбя его рекламы, они выполняли за него самую трудную часть задания — придавали его бизнесу реальный вид.

Он зазубрил всю эту лингвистическую шрапнель — бомбы, тэги, — потому что хотел знать клиента в лицо. Он ходил в кино на фильмы, которые обсуждали при нем покупатели, еле улавливая сюжет, но зорко следя за костюмами. Он взял на заметку малопонятную, но неистребимую любовь своих гарлемских гостей к фильму «Лицо со шрамом» и вопреки всем своим профессиональным инстинктам затоварился кожаными пальто, по логике вещей вышедшими из моды к концу семидесятых. Всю партию разобрали за неделю. Он стал заказывать «особые издания» — ограниченные тиражи спортивных костюмов с коронами, стразами, надписями в шрифтах а-ля граффити, золотой вышивкой, леопардовыми пятнами — и выставлять их на продажу за все более экстравагантные суммы. Сколько бы он ни просил, клиенты платили: многие из них, как он заметил, не вполне понятным ему образом богатели сами.

Еще через год-полтора на пороге объявилась грудастая корреспондентша еженедельника «Виллидж Войс», сказала, что пишет серию статей про искусство граффити («Искусство?» — переспросил озадаченный Ави), и принесла ему кассету группы по имени «Стрит-Клик».

— Послушайте, — сказала она, нажимая клавишу на портативном магнитофоне. Пластмассовый корпус затрясло от стандартного трясогузочного ритма, к которому Ави уже успел привыкнуть.

SOS, brother need a fix, new kicks,
Paging LES, A-Dog playing new tricks,
Sneaking out in new sneaks slicker than Slick Rick,
Run like the Rev, eclectic triptych, Apocalyptic, cut the diatribe,
The cut tribe's all right with the Street Clik.

— Ничего не понимаю, — признался Ави.

— A-Dog — это вы, — объяснила журналистка. — Рэпер говорит, что ему нужны новые кроссовки, поэтому он звонит вам в Нижний Ист-Сайд. А «СОС» в начале — каламбур на название вашего магазина, «Сосна». Это, так сказать, бесплатная реклама вашего магазина. Я ничего подобного еще не встречала.

Ави не сказал ни слова, только очень быстро заморгал здоровым глазом.

— Но это не все, — продолжила девушка из «Войса», перематывая. — Послушайте последнюю строчку: «Хватит трепа / долой непонятки / носатым респект / пацаны в порядке». Это что-то вроде комплимента евреям. Так что вы играете важную роль в диалоге между культурами. Для рэп-группы крайне нехарактерно…

— Они знамениты? — перебил ее Ави.

С этого момента зарабатывать стало прямо-таки до неприличия просто. Сосна терпеть не мог платить кому-то за аренду помещений — как деньги в топку! — и поставил себе новую цель: купить все шесть зданий, в которых разместились его магазины. Чудесным образом, как только он взял эту планку в середине девяностых, цены на недвижимость в районе поползли вверх. Ави опомниться не успел, как стал хозяином целых кварталов Нижнего Ист-Сайда. Каждую новую покупку он финансировал займами в залог покупки предыдущей, при этом никогда не занимая больше добавленной стоимости: так он мог в любой момент продать все и остаться при своих. Необходимости в этом, правда, не возникло. Ему понадобилось пятнадцать лет, чтобы купить свои первые шесть зданий, — и восемнадцать месяцев, чтобы купить еще двадцать два.

Сосна пировал на руинах портновского ряда Орчард-стрит. Он одну за другой пожирал кирпичные скорлупки, когда-то ютившие в себе магазин матрасов Шахтера, кошерную кулинарию Бернштейна, текстильное ателье Пенхина, молочную лавку «Гранд». В освобожденные помещения въезжали предприятия нового толка — магазины «игрушек для взрослых», торговавшие кляпами и плетками; рок-клубы, в которых играли на расстроенных гитарах, оглушительно громко и не всегда руками; модные бутики, в витринах которых висели дырявые и заляпанные краской футболки. По дороге Ави сгрузил свои магазины одежды на Ефима — без единого спазма сожаления или ностальгии. Он едва заметил, как это произошло. Ефим разорил все шесть в течение года, таким образом став его самым большим должником-арендатором. Ави оставил его извиваться на крючке: пусть жена на братишку полюбуется.

К 2006 году компания Сосны, «Самоцвет», была де-факто синонимом Нижнего Ист-Сайда для людей, которые в таких вещах разбираются. Она управляла некоторыми домами, которыми не владела, и сдавала некоторые помещения, которыми не управляла, но чаще всего она делала и то, и другое, и третье. Время от времени зловредная лазейка в законе даже позволяла Сосне взимать отдельную плату как агенту — за аренду своей же собственности.

Насчет последнего факта я остался бы в полном неведении, если бы моя жена не обнаружила эту лазейку в нашем собственном договоре и наглухо ее не законопатила. Вместо того чтобы подписать стандартный двенадцатистраничный документ, присланный Бертой, Нина вернула его с восемнадцатью страницами поправок. Сосну это явно заинтриговало. Когда мы зашли в офис «Самоцвета» в следующий раз, он был тут как тут.

— Зайка, позволь, — сказал он, добродушно выталкивая Берту из ее собственного кабинета. Когда та удалилась, Ави разместил свой обтянутый черными брюками зад на ее захламленном столе и, преувеличенно крутя головой, принялся переводить видящий глаз с Нины на меня и обратно на Нину.

— Рискну предположить, что один из вас юрист, — наконец произнес он, всасывая щеки и отпуская их с влажным чмоканьем; это, кажется, означало веселье.

— А второй — книжный критик, — ответил я в тон. — Так что скажите спасибо, что не видели моих поправок.

Ави посмотрел на меня как-то странно и с этого момента обращался только к Нине.

— Почитал я ваши поправки. Хорошо, кстати, излагаете. С чего это вас понесло в кофейный бизнес, не мне знать. Так вот. Почитал я вас и понял одно: вы мне не доверяете.

Правая ладошка Нины протестующе вспорхнула.

— Вы… можно я закончу? Вы меня таки даже побаиваетесь, — продолжил Ави. — Думаете, что я вас хочу надурить. Не хочу я вас дурить. Я пытаюсь заработать, и вы пытаетесь заработать. Так? Так. Но мое дело, оно ж скучное. А вот ваше — очень даже рискованное. Вы наверняка знаете, сколько ресторанов в Нью-Йорке закрываются в первый же год. Говорят, шестьдесят процентов, и так, наверно, и есть. Вот перед вами был у меня один, как его, «Будка». Восемь месяцев простояли. Платить аренду перестали после четырех. Понятно? Мне же нужно как-то предохраняться.

— Бесспорно.

— Поэтому я и прошу шесть месяцев в залог. Разоритесь, и кто знает, как долго у меня займет следующего такого найти.

— Но мы не «Будка», — тихо возразила Нина. — Мы не готовим на плите, нам не нужен газ, не нужна противопожарная система. В случае чего вы сможете очень быстро конвертировать помещение в…

— Газ вам не нужен, унитаз вам не нужен, — сказал Ави. — Послушайте. Вы мне оба нравитесь, честное слово. Женаты? Дети есть? Давайте вот что сделаем: положим ваш залог на отдельный счет, с которого вам будут проценты капать. А? Годится? Что еще? Оплата услуг агента? Все, забыли, нет такой графы. Но только потому, что вы такая умненькая.

Я не успел напрячься, как Ави обернулся ко мне и полуизвинительно осклабился:

— Я вам больше скажу. Могу предложить бесплатную консультацию. У меня один родственник содержит очень, очень успешное кафе неподалеку. Хотите к нему заглянуть?

— С удовольствием.

Экспедиция состоялась на следующий же день. Я пришел с «молескином», Нина с «роллифлексом». Она только что сформулировала идею для новой серии фотографий Нижнего Ист-Сайда под условным названием «Нижний Восток». Серия планировалась портретная, что для Нины было большим личным прорывом. Она решила составить целую галерею из местных предпринимателей, чередуя «старых» и «новых», — сапожник бок о бок со, скажем, продавцом экологически чистых фаллоимитаторов.

Фланировать по Фуллертону с Ави было все равно что гарцевать по Дикому Западу в компании знаменитого бандита. Лавочники либо подобострастно здоровались, либо молча глазели, либо смывались от греха подальше. По манере, в которой каждый из них реагировал на появление хозяина, можно было легко вычислить финансовое благополучие его предприятия. Я безуспешно попытался представить себе, каково это — владеть таким кусищем объективной действительности; достаточным количеством зданий в ряд, чтобы те составили немалую часть чьего-то частного мира, декорацию, на которой денно и нощно разыгрывались сценки из сотен жизней. Иметь полный контроль над этой декорацией, способность превратить чей-то любимый книжный в прачечную и обратно. Поменять вид из окна, ландшафт, линию горизонта. Эта власть казалась мне равносильной дару гипнотизера — такой же ключик к отдельным отсекам чужих умов. Разве ваша любимая книга занимает больше жилплощади в вашем мозгу, чем память о квартале, в котором вы выросли? И в таком случае не является ли владение этой жилплощадью, по массовости и массе эмоционального эффекта, равноценным написанию «Холодного дома» или там «Атлант расправил плечи»?

«Каса кава», та самая кофейня, чей модус операнди нам, по мнению Ави, стоило скопировать, занимала первый этаж бруталистского бетонного параллелепипеда неподалеку от Нью-Йоркского университета. (Ави, разумеется, владел зданием.) Внутри было так же тоскливо. Кафе оказалось калькой со «Старбакс» — подделкой лишь чуть менее наглой, чем «Джинсы Левиса». В глазах рябило от псевдоитальянских плакатов и грифельных досок, рекламирующих «помол дня». Судя по запах)', большинство дней в особом фаворе был кофе с ореховым сиропом. Выпечка состояла из пары мумифицированных рогаликов. Единственной оригинальной деталью был работающий газетный киоск, примостившийся в дальнем углу.

— Вот посмотрите, — сказал Ави, жестикулируя. — Ярон здесь уже десять лет ничего не меняет. Даже краску на стенах — там-сям подмажет, и все. Гороховая, всегда гороховая. Совершенство не улучшишь, а?

Совершенство? Я нашел это заведение удручающе ординарным, но дюжинную очередь у прилавка было не проигнорировать. Мы могли только мечтать о подобном обороте.

Мы заняли столик у окна; Нина и я угнездились в одном кресле напротив Ави. За спиной Сосны студент и студентка ожесточенно целовались на просиженном диванчике. Их забытые чашки с кофе стояли, дымясь, щека к щеке.

— Главное, — сказал Ави, — это помнить, что американцы… Секундочку, вы американцы или нет?

— Мы нью-йоркцы, — сказал я.

— Отлично, — сказал Ави. — Значит, не обидитесь. А обидитесь — мне пофиг. — Он всосал щеки и поцеловал воздух. — Ну что, готовы?

Сосна явно собирался пуститься в хорошо отрепетированный монолог. Я с треском раскрыл новый блокнот.

— Готовы.

— Начнем с хороших новостей. Маржа на кофе около тысячи процентов. Нужно быть полным шлемазлом, чтобы потратить больше двадцати центов оптом на одну порцию эспрессо. Плюс! Кофе — товар кризисоупорный.

— Какой?

— Кризисоупорный. Как алкоголь. Чем глубже в жопе, извините, экономика, тем больше люди его пьют. Научный факт. Так что, если бы вы продавали только кофе, вы бы в замке жили через год. В замке!

Ави выдержал театральную паузу, пригладил свою кефирного цвета гриву и озорно уставился на меня и Нину по очереди. Как обычно, взгляд, направленный на Нину, продлился на секунду дольше. Пока его стеклянный глаз честно смотрел ей в лицо, живой прогулялся вниз до ее компактного бюста.

— Плохие новости, друзья мои, — это то, что американцы не любят кофе. Повторяю: они не любят кофе. Они терпеть не могут его вкус. А любят они теплое молоко. Только сами себе в этом не признаются, поэтому факт этот приходится маскировать. Вот здесь-то и появляетесь вы. Ваша задача — оригинальным способом убедить лоха, хлебающего теплое молоко, что он взрослый и культурный человек.

Ави махнул рукой в сторону споро двигающейся очереди у прилавка.

— Запомните, — продолжил он. — Если вы имеете дело с американцами… а иметь дело вы будете именно с ними, даже в Нью-Йорке… то ваш бизнес — продажа молока. Ваша маржа будет подниматься и падать с ценами на молоко. С кофе все элементарно: это как вино, только без бутылок и этикеток. Есть, может, сотни две придурков, которые различают сорта и все такое. Остальным просто нужны основной вкус и бодрящий эффект. Но не слушайте меня, послушайте Ярона. Ярончик! Поди сюда.

Ярон, насколько я понял, и был хозяином. Он заметил Ави минутой раньше и терпеливо торчал поблизости, дожидаясь, пока богатый кузен завершит свою орацию. Ярон выглядел точь-в-точь как Ави, только помоложе, покороче, покруглее и с рыжей бородой, похожей на клубок медной проволоки. В отличие от Ави он носил ермолку.

— Познакомься, Нина и Марк. Ярончик, как зарабатывают на кофе?

— Молоко, — сказал Ярон с уверенностью пророка.

— Правильно. Как еще?

— Не пережигай зерна, промывай машину раз в день, и три доллара за фунт дадут лучший товар, чем какой-нибудь «Блю маунтин», который лохи покупают за сорок.

Нина сделала снимок; Ави зыркнул в моно. Я заглянул себе в блокнот и обнаружил, что написал, разваливающимся почерком, «молоко/промыв/$3 фунт/ неблюмаунтин».

— Кстати, хотите кофе? — спросил Ярон, продолжая нависать над нами.

— Ты же знаешь, — обвиняющим тоном сказал Ави. — Язва, язва, язва.

— Да, если можно, — сказала Нина.

— Так вот, короче… самая гениальная идея «Старбакс», — снова затянул Ави, уходя в шепот на слове «Старбакс», — была назвать продавцов баристами. Вы тоже давайте клеймите, так сказать, все вокруг. Пусть у всего будет отдельное название. Задача — создать свой мир со своими правилами. Возьмите вот хоть это заведение…

— У нас напитки трех размеров: «мини», «миди» и «макси», — подхватил Ярон. — А ребят зовут «кофеистами». Сам придумал.

— Потрясающе, — сказала Нина.

— Я смотрю, вы тут носик морщите, — сказал Ави, внезапно развернувшись всем торсом от Ярона к Нине. Я ничего подобного не заметил. — Вам хочется чего-нибудь поутонченнее. Каппу-мокка-чита-дрита. Понятно. Ярон, расскажи им.

Ярон кивнул несколько раз подряд.

— То, что я вам сейчас скажу, — произнес он наконец не без торжественности, обозначая пухлыми ладонями, что включает нас обоих в слово «вам», — это самое важное, что вы в жизни услышите. Это золотое правило. Применимо к кафе, ресторанам, большим, маленьким, утонченным, утолщенным. Так и запиши, мальчик: Золотое Правило.

Я прохладно улыбнулся. Нина подняла свой древний двухглазый «роллифлекс» и сделала еще один снимок.

— Уж поведайте нам, — сказала она.

Он поведал. Я законспектировал его лекцию, не слушая, и разобрался в собственных каракулях уже вечером, дома, со стаканом «Балвени» в качестве лупы. Золотое Правило заключалось в следующем: аренда помещения должна занимать не больше четверти оборота. Еще одна четверть отводится на зарплаты, и 35 процентов на товар. Оставшиеся 15 процентов составляют хозяйскую маржу. (Эта формула не учитывала капитальные расходы на ремонт и оборудование — их хозяин должен был постепенно выплачивать из собственной прибыли.) Наше помещение на Фуллертон обойдется нам в 5000 долларов в месяц; это означает, что наш месячный оборот должен быть не меньше 20000, а на кофе и продукты должно уходить не больше 7000. Если Нина и я справимся и с тем и с другим, подсчитывал я вслух, нам будет доставаться 3000 долларов в месяц, эквивалент 60 рецензий в «Киркусе». Сама по себе эта сумма меня не беспокоила.

— Тебя эта сумма беспокоит? — спросил я Нину.

— Меня не беспокоит.

— Меня тоже не беспокоит. — Она меня слегка беспокоила. — Что Ави, Ярон и им подобные не понимают, — продолжил я, — это что мы идем в дело не ради денег… погоди, это я перегнул… не только ради денег. Что мы не будем гнаться за прибылью за счет духовного благополучия. У этих людей нет понятия… понятия…

— Морального удовлетворения от физического труда, — любезно подсказала Нина.

— Даже не этого. Понятия… созидательного начала предпринимательства. Того, как витрина преображает улицу. Формирует психологический ландшафт города. Я как раз над этим сегодня размышлял.

— Родной, я не уверена, что одно кафе так влияет на город, — сказала Нина.

— Ну, ты понимаешь, о чем я.

Нина улыбнулась и медленно провела узкой ладонью по моей щеке, против щетины.

— Прямо не верится, Марк. Не верится, что мы это делаем.

— Точно.

Я в очередной раз на мгновение перенесся в день нашей провалившейся распродажи Нининых платьев: часы тягостного ожидания, постыдное учащение пульса при приближении потенциальных покупателей, бессмысленная ярость, когда те не замедляли шаг. Затем я посмотрел на сияющую Нину и засиял в ответ. Все будет нормально! В конце концов, если человек вроде Ави, практически черная дыра в плане обаяния, мог владеть и управлять двадцатью восемью домами, если бородач-бормотун вроде Ярона мог с выгодой содержать гороховый пункт раздачи орехового сиропа в течение десяти лет и без малейших изменений, то мы уж точно сумеем удержать на плаву заведение в шестьсот квадратных футов [25] — особенно если сделать его, от половиц до потолка, честным отражением нашего безупречного, но скромного вкуса.

Риск был невелик. Мы были молоды. Нас было двое; ее логика охлаждала мою порывистость, мой задор нивелировал ее робость. Нам была прекрасно знакома странная и специфическая клика, на которую мы собирались работать, весь этот класс постклассовых эпикуров, в тот момент задававший тон беседам в приличных манхэттенских гостиных — неофиты-гурманы, галерейщики с лейками, поварята с докторатами, дизайнеры, прозревшие от чтения Поллана и Шлоссера, [26] панк-рокеры, скучающие по меню своего последнего европейского турне, собственно европейцы, — потому что мы сами являлись гордыми его представителями; само осознание того, что этот круг существует, могло прийти только изнутри этого круга. Никакой предприимчивый чужак не всучил бы нашему племени неоновый тренировочный костюм. Мы бы сами свой спряли-сшили, спасибо, — по антикварным лекалам, на экологически чистой фабрике, руками гастарбайтеров с медицинской страховкой и беспроцентными ссудами на высшее образование — и заставили бы весь мир встать в очередь за покупкой. Или нет. Мы тут искусством занимаемся, черт подери. В обособленности — весь смысл этого бизнеса. Вот оно, наше ООО: Особо Обособленные Особы.

Мини, миди, макси. Тоже мне. Наши покупатели — иными словами, мы — для такой ерунды слишком умны.


Мы подписали договор аренды на десять лет двадцатого апреля 2007 года. Нина выторговала у Ави бесплатный май; в первую же его декаду бывшая сосисочная вокруг нас стала сдавать позиции будущей кофейне. Большинство перемен были связаны с появлением Орена, мастерового родом из Хайфы, которого порекомендовал нам сам Сосна. (Вообще, как я обнаружил, почти все люди, связанные с недвижимостью Нижнего Ист-Сайда — владельцы, инспекторы, маклеры, архитекторы, строители, — в какой-то момент эмигрировали из Израиля. Они держались вместе, связанные земляческими узами, которых я прежде в своем народе не наблюдал, — израильством, полностью отделенным от еврейства как такового. Филип Рот мечтал о еврее, не привязанном к истории, культуре, религии — «просто еврей, как стакан или яблоко». Эти ребята его мечту воплотили. В любом случае их определение «своего» не включало меня.)

Орен был невысок, с косматыми бровями, забранной в полуседой хвост шевелюрой и отталкивающей привычкой одеваться на работу так, как будто сразу оттуда он направлялся на рейв середины девяностых годов. Каким-то образом к нему не приставало ни соринки. Каждое слово, шаг и жест Орена излучали непоколебимую уверенность в себе. Спорить с ним было невозможно — не трудно, не утомительно, а невозможно в самом прямом смысле слова. Если что-то сказанное вами приземлялось под малейшим утлом к его собственной стройной диаграмме мира, он просто смотрел на вас с испуганной жалостью и продолжал. «Выкинь, — говорил он, указывая на старинный кассовый аппарат, опошленный будочной наклейкой. — Мусор. Оставь, — он пинал прибитую к стене скамью. — Хорошее дерево. Дуб. Они покрасили дуб. Отциклюй, налачь, красиво. А это нужно? Реши и скажи». Английский Орена был безупречен, но я ни разу не услышал от него предложения длиннее трех слов.

Пока мы с Ниной обменивались взглядами, Орен прошелся по комнате, как мультипликационный смерч. Все, что он предлагал выкинуть, действительно кидалось: у входа быстро выросла гора ненужных вещей. Эксперимента ради я решил спасти латунное бра в форме рога изобилия.

— Эй, Орен, — сказал я. — Может, эта штука пригодится в кафе? Дешевка, но мне нравится.

— Ошибаешься, — отрезал Орен, вырвал лампу у меня из рук, взвесил ее на ладони, подбросил и отфутболил на вершину мусорного кургана. Я, кажется, начинал понимать некоторые детали израильской внешней политики, которые прежде от меня ускользали.

Бригада Орена состояла из четырех смешливых пареньков, двух поляков и двух доминиканцев. Они были исключительно жизнерадостной командой, постоянно трепались о барышнях и поддевали друг друга по национальному признаку. Кшиштоф и Владислав доминировали в беседе, Диего и Пепе — в выборе музыки: работа шла под разбитной ритм реггетона, чудовищного жанра латиноамериканской музыки, которому в Нью-Йорке только что посвятили целую РМ-радиостанцию. Реггетон не имел ничего общего ни с регги, ни, собственно, с тоном. На мой слух он звучал как рэп поверх этакой тяжелой польки, бум-чака-бум-чa. Так что, возможно, и поляки в нем что-то находили.

Я очень хотел им всем понравиться. Наблюдая, как четыре человека ползают на карачках, укладывая для меня кафель, в комбинезонах, так равномерно и обильно заляпанных, что они приобрели фактуру жести, я стыдился своих льняных брюк, своих сандалий. Моя одежда казалась мне колониальной. Роль пана заказчика была для меня нова, и странно было думать, что наш благородный путь в мир физического труда — лучше быть волом — начался с найма волов поувалистее. Я решил, что Диего, Кшиштоф, Пепе и Владислав должны видеть во мне равного, даже если это означало, что я буду делать и говорить все, что они теоретически могли бы от меня хотеть. Это желание переросло в нервный тик, странный, натянутый, асексуальный флирт. Я стал, выражаясь по-ленински, политической проституткой. Я накупил простой, недорогой одежды, которую носил на стройку, — рваные джинсы «Фэйк Лондон», стоившие мне две рецензии в «Киркусе» на закрытой распродаже, и стопку графитовых футболок из «Американ Аппарел». Я начал принуждать себя читать новости спорта и вскоре заучил достаточно фактов, чтобы со знанием дела поддакивать мужской беседе. Выяснилось, что у «Янкиз» выдался крайне неудачный сезон, что «Метс», наоборот, превзошли все ожидания и что открывалась реальная перспектива чего-то под названием «сабвейный чемпионат». [27] Также оказалось, что в бейсболе есть больше чем один человек по имени Эрнандес.

Еще я пытался вовлечь Кшиштофа и Влада в разговоры на панславянские темы — и был встречен стеклянными взглядами. Их не интересовали ни пакт Молотова—Риббентропа, ни актриса Барбара Брыльска, ни даже их невоспетый соотечественник Георг Колыиицкий. Более того, бригада напрягалась каждый раз, когда я пытался встрять в беседу. Возможно, они думали, что я прощупывал почву для того, чтобы урезать им плату.

Наш ремонтный бюджет составлял 58 тысяч долларов — все, что осталось от оговоренного ранее капиталовложения ста тысяч после того, как Ави угостился шестимесячным залогом, а наш инвестиционный фонд оштрафовал нас на 12 тысяч за преждевременное изъятие. (Мы с Ниной совершенно забыли, что деньги были вложены на шесть лет как минимум, чтобы максимизировать ежемесячные дивиденды.) Подобной суммы не хватило бы на настоящего архитектора, так что мы распланировали интерьер сами. Я не горжусь этим фактом, но за те шесть недель, что занял ремонт, Орену зачастую приходилось работать с салфеток.

Бывшая «Будка» имела необычный план — при взгляде сверху он напоминал змею, проглотившую сперва игральную кость, а затем кубик Рубика. Помещение начиналось с короткой, узкой прихожей, которую теснило парадное по другую сторону хлипкой стенки, затем расширялось в квадратный обеденный зал, сужалось снова, чуть раздавалось в районе кухнетки и, наконец, заострялось до треугольного коридорчика, косо упирающегося в дверь туалета. Задача состояла в том, чтобы заманить посетителей глубже бутылочного горлышка. Мы решили в меру сил открыть фасад, что означало застекленные створчатые двери вместо витрины. Стены основного помещения было решено обшить темным дубом от пола до цоколя на уровне глаз; выше комнату перепоясывала полоса рельефных обоев с египетскими мотивами, а за ним эстафету перехватывала многослойная масса винтажных плакатов до потолка. Заказанная по Интернету антикварная витрина для тортов за четыре тысячи долларов, с охлаждением и латунной отделкой, — похожая на ту, что Нина видела в ресторане «Паяр», только еще лучше, — ехала из Брюсселя. Я задумывался, не заказать ли у портного по соседству форменные жилеты для официантов (серые, елочкой, с перламутровыми пуговицами, возможно даже из винтажной шерсти, в дань уважения истории района), но в отсутствие официантов эта идея, пожалуй, слегка опережала свое время.

Придумывание наименований всему и вся, с другой стороны, ничего не стоило, и мы развлекались этим изо дня в день. «Лилипут, человек, Гулливер», — внезапно провозглашала Нина, и мне требовалась пара секунд, чтобы понять, что речь идет о размерах стаканчиков.

— Не правильнее ли будет «Лилипут, Гулливер, Бробдингнег»? Гулливер был человеческого роста.

— Хорошо, тогда маленькие будут «Роман», а большие «Орсон».

— А? Извини, милая, не понимаю.

— Разве не ясно? Роман Полански, — Нина провела ладонью в метре с лишним от пола, — и Орсон Уэллс. — Теперь она раскинула руки, будто обнимая баобаб. — Нет? Не нравится? Ну вооот…

— Да ради бога. Только назови мне среднего режиссера.

— Посредственного — пожалуйста. Вим Вендерс! Джим Джармуш!

— Цыц! По-моему, он живет в этом квартале.

Не менее животрепещущим вопросом, чем то, как назвать наши чашки и стаканы, был вопрос, что в них наливать. Мы твердо решили не отставать от Грабалов и не успокаиваться, пока не разыщем сам платонический идеал венского кофе. Наш венский кофе должен был заставить нью-йоркцев моментально отречься от своего неотесанного итальянского кузена. Сладкий, глубокий, сложный, избегший французских пневматических унижений, коронованный шелковистой пеной, налитый в прозрачный стакан для оптимальной демонстрации постепенного взаимопроникновения слоев, поданный с крохотной шоколадкой в качестве кокетливой льготы и глотком сельтерской в качестве благоразумного прицепа и хитро скрывающий потенцию двух обычных эспрессо посреди всех этих финтифлюшек. (Привыкнув рифмовать горечь с достижением, наша пуританская нация думает, что чем сильнее зерна поджарены, тем крепче кофе; на деле же кофеин лишен вкуса и запаха, и чрезмерная обработка, наоборот, выжаривает его из зерен.) Ни один из дисконтных оптовиков, рекомендованных Яроном, не отвечал нашим запросам. Большинство из них носили неприятные имена типа «Кобрикс» и телефонные коды штата Нью-Джерси.

Пару недель спустя, получив по почте достаточно бесплатного кофе на пробу, чтобы накачать трех или четырех Нин на год бессонницы, мы сошлись на двух финалистах: «Кофефан» и «Йозеф Цайдль». У «Цайдля», австрийской фирмы на втором столетии беспрерывной деятельности, было серьезное реноме — ее товар продрал заплывшие глаза не одному Габсбургу и продлил не один генеральский совет в Первую мировую. Сам кофе был великолепен. Цвет зерен варьировался от дубленой телячьей кожи до карамели; каурая пенка опоясывала чашечку эспрессо, и легчайшие золотистые пузырьки толпились на поверхности свежезаваренного кофе. Единственную потенциальную проблему представляла старинная эмблема «Цайдля», изображающая негритенка в феске.

Разумеется, рассуждал я, такие вещи вполне соответствовали европейской традиции продавать кофе, подчеркивая его экзотическое происхождение. На большинстве старых плакатов он рекламировался при помощи картин караванов, львов, кальянов и прочего. И все-таки… негритенок в феске. С другой стороны, убеждал себя я, не является ли моя рефлекторная паника по поводу расизма стилизованных изображений сама по себе родом расизма? Универмаги до сих пор забиты «Тетей Джемаймой» и «Дядей Беном», не говоря уже об индейской деве, двусмысленно лелеющей толстый початок маиса. [28] В мире логотипов карта традиции обычно кроет смены режима и этикета: крылатые серп и молот все еще служили эмблемой «Аэрофлота» спустя пятнадцать лет после того, как рабочий и колхозница разошлись своими путями в казино и бордель. И тем не менее. Негритенок в феске.

Бостонский «Кофефан», наоборот, культивировал донельзя современный имидж, дизайнерски-панибратский и экологически озабоченный. Они ответили на первый же наш телефонный звонок, как будто слыхали о нас тысячу раз, и предложили отличную программу бесплатного лизинга оборудования, по которой подписавшим контракт клиентам доставалось все от кофемолок и кофеварок до чугунных чайничков попугайных расцветок. Если «Цайдль» продавал себя как «Бентли», то «Кофефан» продавал себя как «Смарт». Их представитель, Кельвин, прикатил к будущему кафе на мотороллере. Кельвин был смесью хипстера с металлистом — подвид, восходящий, кажется, к Генри Роллинсу: на нем были очки в роговой оправе, килограмм ключей на велосипедной цепи и защитного цвета шорты, открывавшие взгляду татуированные лодыжки. Я тут же опознал в нем басиста «между группами», коим он и оказался — он даже знал Вика — и что трогательнейшим образом не мешало ему быть настоящим экспертом по кофе с потрясающим чувством вкуса. Не прекращая болтать о том, как, по его мнению, группа «Фолк Имплоужн» была лучшим рупором для «сопливой сентиментальности» лидера Лу Барлоу, чем его предыдущий проект «Дайнозор Джуниор», Кельвин вытащил из почтальонской сумки ручную мельницу, горстку кофейных зерен и поршневый кофейник. Он преподнес нам свой личный бленд — наполовину Коста-Рика, наполовину Гватемала, — походя наказав искать нотки «обугленной вишни» в первом и обозвав второй «цедристым». Каким-то чудом я поймал бледное эхо обоих вкусов в своей чашке.

Это повлекло за собой небольшое откровение. Как только ваши вкусовые рецепторы настраиваются на подобные детали, информации, которую они способны впитать, нет конца. Обнаружив вишню и цедру, я нашел, или нафантазировал, в своем кофе следующую череду вкусов: гвоздику, горячий асфальт, горький шоколад, каменный уголь, спирт, подсолнечное масло, канифоль, анис, медную монетку, войлок (скорее фактура, нежели вкус), пемзу, бараний жир, белый перец, чернозем, сахарную вату, кардамон и дерьмо.

— Тебе воды принести? — спросила Нина.

Когда я допил воду, Кельвин уже вернулся к разговору о возрождении некоего музыкального жанра под названием «умный металл» на примере группы «Мастодонт». Как вы уже знаете, я способен поддержать пять минут любой беседы. Поговорили о «Мастодонте».

— Ну так что думаете? — спросил наконец Кельвин. — Готовы стать кофефанами? Я думаю, да.

— Я думаю, мы подумаем, — отрезал я. — Не надо нас прессовать.

— Разве ж это прессинг, — сказал Кельвин. — Вот это прессинг. — Он произвел на свет бурый пакетик с надписью «Фуллертон-стрит, 158, венский особый» и протянул его Нине. — Пейте и плачьте. Покедова. — Двумя секундами позже его мотороллер трясся по булыжнику в сторону Стэнтон-стрит.

Как вскоре выяснилось, Кельвин был мастером не только прямого маркетинга, но и партизанских тактик. Через час после его визита я обнаружил наклейку «Кофефана» (волнистый карандашный рисунок в стиле Р. Крамба, на котором Кинг-Конг или Снежный Человек опустошал в свою пасть дымящийся кофейник) на бачке в нашем туалете и еще две на фонарном столбе у дома.

Визит представителя «Йозефа Цайдля» мы назначили на вечер того же дня. Стерлинг оказался, как вы и ожидаете, полной противоположностью Кельвина: мурлыкающий англосакс средних лет, одетый в стиле, который могут себе позволить только настоящие англосаксы: розовый пуловер, небесно-голубые брюки и мокасины с кисточками. Подобный наряд смотрится только при наличии очень светлых волос и очень красной физиономии; ни с тем ни с другим у Стерлинга проблем не было. Он одобрительно покудахтал над «Ранчилио», провозгласил: «Пусть товар говорит сам за себя», заварил нам несколько наперсточных порций разных сортов и удобно, как кот, устроился на диване, сложив руки и переплетя розовые пальцы на фоне розового кашемира.

Товар действительно говорил сам за себя. Фирменный сорт «Цайдля» «Штатгальтер» на вкус был сама квинтэссенция Вены. Первый же глоток, и меня закрутил туннель ностальгии, теплая тьма с тлеющим вдали ночником нашего номера «для новобрачных». Похоже, что Нина переживала те же чувства. Она сама слегка порозовела.

— Вот оно, — произнес я. — Европа в кофейной чашке.

— Точно, — согласилась Нина. — Привкус католицизма и абсента с долгим фрейдистским послевкусием и нотками Третьего рейха.

Стерлинг нервно осмотрелся по сторонам.

— Извините, — успокоил его я. — Она имеет в виду, что мы согласны.

— Подожди, — прошептала Нина и повернулась к Стерлингу. — Большое спасибо. Мы сообщим вам о нашем решении максимум к завтрашнему дню.

Представитель понял намек. Он встал, поцеловал руку Нине, пожал мою, раздал нам обоим по роскошной брошюре на шершавой веленевой бумаге и вышел вон.

— Зачем кокетничать? — спросил я. — Я же знаю, что этот кофе понравился тебе больше всех остальных. Я не видел тебя такой довольной с нашего медового месяца.

— Как-то я пока не уверена, — ответила Нина, допивая. — Сейчас объясню.

Она собралась с мыслями и аргументировала свою нерешительность. Ей казалось, что этот выбор между двумя поставщиками с приблизительно одинаковыми ценами, но совершенно разными имиджами предопределит сам дух кафе. Выберем ли мы припанкованного «Кофефана», всего из себя органически-зеленого и торгующего напрямую с фермерами? Или царственного «Цайдля», чей кофе скорее всего был выращен и высушен африканскими первоклашками в кандалах?

— Мне кажется, это надуманная дихотомия, — парировал я. — Как ты упомянула, в цене разницы нет. Настоящий выбор — между «Цайдлем» и «Кобриксом». А так это просто два маркетинговых плана.

— Иначе говоря, «Макинтош» против «Виндоус», — провозгласила Нина театральным тоном «в сторону», зная, что меня это проймет, и победила: разговор тут же сошел с рельс. Мы не приняли решения ни в тот день, ни в течение следующей недели. После чего мы остановились на «Цайдле», потому что я был прав. (Но на всякий случай решили не называть наши напитки «шварцер» и «браунер», от греха подальше.) Кельвин выслушал печальное известие как настоящий боец, затем бомбанул наш квартал целым рулоном наклеек.

Ситуация с выбором выпечки была гораздо проще: выбора не было. Вначале мы заигрывали с идеей самообеспечения, вдохновившись книгой «Классическое искусство венской кондитерской» некоей Кристин Берль, с которой нам было явно по пути. «Выпечка — это искусство, чьи загадочные пропорции и правила роднят его более всего с музыкальной композицией», — писала она в предисловии. «Для меня в этом также присутствует элемент прустианства — постоянный поиск, воссоздание и переосмысление детских воспоминаний в процессе приготовления каждого десерта». Проведя два месяца по локоть в тесте, я начал понимать, почему даже самые виртуозные шеф-повара самых великих ресторанов редко преуспевают в выпечке. Те же самые качества, которые делают тебя хорошим поваром — умение работать «на глазок» и импровизировать замены ингредиентов, — делают тебя ужасным кондитером: смысл этой профессии в филигранной имплементации существующих постулатов, а не в написании новых. (Как однажды выразилась Нина, повар живет по системе общего права, а кондитер — гражданского.)

Ни малейших способностей к этому у нас не обнаружилось. Нина тяжело и нервно корпела над каждым противнем и получала тяжесть в ответ: безвоздушное безе, бетонный рулет. От результатов моих опытов разило скорее дадаизмом, чем прустианством. Я запек лопатку в кекс.

В конце концов мы сдались и решили закупать выпечку на стороне — и тут же столкнулись с новой проблемой: отсутствие венских кондитеров в городе было неожиданно абсолютным. Да, на Пятой авеню стояло прекрасное кафе «Сабарски», с его бесстыжим тортом «добош» (увенчанные карамелью слои ванильного бисквита, перемежающиеся с кофейно-сливочным кремом) и мастерскими «линцерами», но они не работали оптом и уж точно не поделились бы с какими-то выскочками из Нижнего Манхэттена, которые вознамерились их, можно сказать, скопировать. Практически все мелкие пекарни из тех, что мы могли себе позволить, застряли на прижившейся франко-итальянской формуле, штампуя птифуры-переростки и килограммовые канноли, когда им явно было бы сподручнее лепить рогалики да коржики. Единственное «венское» заведение, найденное Ниной в Нью-Джерси, имело такое же отношение к Австрии, как к Австралии. Оно афишировало свою венскую утонченность, наваливая в каждую чашку кофе взбитые сливки из баллончика. Сама мысль, что кто-то может не увидеть разницу между этим и тем, что собирались делать мы, вгоняла нас в ужас.

— Почему бы нам не спросить Оливера? — предложила Нина. — Того самого, из «Мишлена»? У него должны быть контакты.

В данном случае «нам» означало «тебе». Я позвонил Блюцу и узнал, что он и Оливер только что и с изрядным скандалом разошлись.

— Извини, что я так не вовремя, — сказал я. — Но мне очень нужен его номер.

— Ты за это заплатишь, — ответил Блюц. — Две рецензии. К понедельнику.

— Ох. Ты же знаешь, как страшно я занят с кафе.

— Две рецензии.

— По рукам.

Блюц продиктовал ненавистные цифры, и минутой позже я разговаривал по телефону с его бывшим.

— Вам будет приятно услышать, что заложенное вами семя принесло плоды, — не вполне удачно выразился я. — Мы с Ниной открываем свое кафе.

— Ага, — сказал Оливер.

— Аутентичное венское, как мы с вами обсуждали.

— Так. Ага.

— Мы ищем хорошего кондитера, пекущего пирожные «захер» и прочее.

— А-а, — с облегчением произнес он. — Я знаю отличного человека. Лучшего в городе. Правда, француз. Заведовал в свое время десертами в «Ле Кот Баск». Его зовут Эркюль Бенуа. У него свое местечко в Дамбо, зовется «Шапокляк».

— Бенуа, — повторил я, записывая. — Шапо-чего?

— Это такая складная шляпа. Единственная проблема с ним… ну, сами увидите. И по-английски он не очень.

— Минуточку. Проблема в его английском, или английский отдельная проблема и есть какая-то еще?

Оливер усмехнулся.

— Сами увидите. Дайте мне знать, как все пройдет.

— Непременно. Надеемся увидеть вас в нашем… — но он уже повесил трубку.

— Интересная наводка, — сказал я Нине. — Отличный кондитер, француз, по-английски не говорит, и что-то еще с ним не так.

— Не страшно, — пожала плечами Нина. — Ты же говоришь по-французски.

По-французски я не говорю. Но, как любой читатель журнала «Нью-Йоркер», слетавший в Париж пару раз на пару дней, утверждаю, что свободно на нем общаюсь. В колледже, путем титанических усилий и тотальной концентрации, я даже продрался через один номер «Кайе дю Синема», руководствуясь по большей части латинскими корнями, которыми усыпана претенциозная кинокритика на любом языке. Но по большей части я просто сидел на скамейке с открытым журналом, повернутым под неудобным утлом — чтобы лучше было видно девушкам, — и изучал каре Анны Кариной. Самой длинной фразой, когда-либо произнесенной мною на языке Вольтера, была «Je ne sais pas pourqoui tout le monde pense que je suis Americain», [29] негодующе брошенная (в три приема) официанту в «Кафе де Флор». И все же: пятерка за усердие. В моем резюме французский значится как «разговорный»; если работодателю понадобится, я всегда смогу записаться на пару курсов.

Теперь наступило время расплачиваться за свое позерство. Перспектива деловой встречи с великолепным Эркюлем была не то что страшна, а буквально невообразима. В моем представлении мы общались на английских субтитрах.

Аристократ-кондитер расположил свою штаб-квартиру в незаметном тупичке посреди Дамбо, [30] постиндустриального района на бруклинском берегу Ист-Ривер. Когда-то здесь стояли, среди всего прочего, склады кофе, и по улицам все еще вилась атавистическая узкоколейка, проложенная для разгрузки корабельных трюмов, — два рельса в никуда, стертые вровень с булыжником.

Последний раз я был в Дамбо лет десять назад, на открытии нелегальной галереи в сквоттерском лофте с шеренгой портативных туалетов в коридоре. Девелопер Дэвид Валентас сделал тогда гениальный ход, практически бесплатно предоставив пустующие склады в полное распоряжение бедным художникам, пока усилиями тех район не вошел в моду; вслед за чем началась вторая стадия — из лабиринта улиц теперь поднимались как минимум два сорокоэтажных кондоминиума, и перед каждым вторым складом стоял швейцар. Самый завораживающий аспект Дамбо, впрочем, остался таким, как я его помнил. Это была изменчивая панорама самого моста, кусками возникающего и пропадающего в проемах между зданиями, бесцеремонно калибрующего все вокруг под свой масштаб. По сравнению с его стальными пилонами даже новые кондо смотрелись неуверенно.

Поиски Эркюлевой пекарни заняли дольше ожидаемого. Мы с Ниной развлекались, придумывая новые расшифровки названию района: «Дороговизна Адреса Маскирует Бруклинские Окрестности», например. Наконец мы завернули за правильный угол и увидели «Шапокляк» — бывший гараж с цветочными горшками под каждым из двух окон и небольшой ажурной лестницей литого чугуна, ведущей к главному входу.

— До чего чудесное заведение, — прощебетала Нина тоном Одри Хепберн. По воскресеньям «Шапокляк» открывалась в десять. Я посмотрел на часы — 9:45 — и слегка стушевался, увидев небольшую толпу дамбовцев, топчущихся перед лестницей. Там были архетипичный банкир в воскресном наряде из расстегнутой рубашки «оксфорд» поверх студенческой майки университета похуже, паря пенсионеров в занимательных шляпах (на нем — канотье, на ней — клош) и молодая мамаша с коляской «Макларен 5000», в которой восседал младенец такого ангельского вида, что он выглядел как реклама самой коляски.

Мы присоединились к сборищу. Все тайком кидали взгляды на дверь. Внутри кто-то мыл окна; белая тряпка лениво двигалась за нарисованным на окне логотипом-цилиндром. Ожидание было по-детски волнительным, как в ночь перед Рождеством. За исключением богатого младенца, который играл в жмурки с Ниной из глубин своего транспортного средства, каждый из нас избегал чужих взглядов и делал вид, что не пытается протиснуться вперед и не наблюдает ревностно за дверной задвижкой. Очередь не складывалась; стесняясь столь рабской привязанности к croissant aux amandes, [31] люди то и дело прикидывались, что внезапно вспомнили о каком-то важном деле, совершали пару уверенных шагов в сторону, затем разворачивались и плелись назад. В результате, если не ошибаюсь, получался хороший пример броуновского движения. По крайней мере у нас с Ниной имелась уважительная причина тратить здесь время, которое с большим толком можно было бы провести в воскресных перинах. Мы открывали свое собственное культовое кафе.

Я позволил себе мимолетную фантазию, в которой я был Эркюлем. Я щурился, сквозь свежевымытую витрину «Кольшицкого», сквозь сияние мыльных подтеков, на толпу снаружи. Усмехаясь умоляющему надлому их бровей, я вытирал руки чистым кухонным полотенцем. Наконец я открывал дверь (долгий скрип… учащенное биение сердец) ровно настолько, чтобы просунуть голову. «Немного терпения, господа, еще не время. Судя по аромату, линцеры сегодня на редкость удались. Если хотите, Люсиль примет ваши заказы, пока вы ждете». Люсиль? Да какая разница. Николетта. Одри.

Я только начал воображать Одри в конкретных деталях, когда звякнула щеколда и Эркюль во всем своем перемазанном вареньем великолепии пинком распахнул дверь пекарни. В руках у него покачивалось желтое помойное ведро, чье содержимое он тут же бесцеремонно выплеснул на ступеньки. Мамаша едва успела отдернуть коляску. Поток серой воды нарисовал в воздухе дельфина и врезался в булыжник, разлетевшись во все стороны. Слаксы банкира приняли на себя не меньше дюжины темных пятен. Мы с Ниной переглянулись.

— Бонжур, Эркюль! — выкрикнула мужская половина пожилой четы. Пекарь опустил ведро с бессловесным, но при этом отчетливо франкоязычным рыком. И захлопнул за собой дверь.

Люди переминались с ноги на ногу.

— Его мадленки — само совершенство, — сказала женская половина пожилой четы молодой матери.

— Ох, я знаю. Я знаю.

В 10:10 Эркюль появился во второй раз.

— Ждите, ждите, — приказал он, произнеся это слово с ударением на «е». — Кто из вас Марк Шарф?

Я поднял руку, едва не падая от облегчения: он говорил по-английски.

Окружающие обернулись и уставились на меня в открытую. Эркюль нетерпеливым жестом поманил меня внутрь («Все остальные — ждитЕ»). Мне пришлось показать на Нину пальцем и сказать «она со мной». Мы поднялись по ступенькам, замаранные собственной исключительностью, преследуемые завистливым шепотком. Никто из фанатов внизу не осмелился спросить, когда придет их черед. Эркюль сам великодушно поделился этой информацией.

— ДесЯть минют, — пролаял он через мое плечо, пока я протискивался мимо его взопревшего тела в кондитерскую.

— Надеюсь, я вас не задерживаю, — произнес я, проходя.

— А-а, эти людИ, — Эркюль ловко пожал одним плечом. — К шорту этих американсев. Не осенят («оценят», догадался я) хороший торт, даже если он их ужалит в зад.

Я огляделся, впитывая ауру кондитерской в воскресное утро, за считанные минуты до открытия. Стулья были подняты. Свежевымытый кафельный пол сох в лучах солнца, каждая плитка отдельно — от краев к центру. Запах хлорки смешивался с легко узнаваемым ароматом масла и теста: в духовке пеклась порция круассанов.

Свет был полупритушен, а флуоресцентные трубки в охлажденных витринах выключены. Пирожные, выстроенные рядами, как северокорейские солдаты в день рожденья Дорогого Вождя, выглядели серо и скучно. Эркюль проследил за моим взглядом и щелкнул выключателем; витрины загудели, моргнули и зажглись, как новогодняя елка.

— Боже мой, — ахнула Нина.

Все цвета заиграли сразу. Нежно-розовая глазурь фрагонаровских оттенков на клубничных пирожных сияла через всю комнату. Глянцевые шоколадные купола, наоборот, гнули и поглощали свет наподобие черных дыр. Крохотные флажки листового золота трепетали на пирожных «опера». Каждый фруктовый ломтик на каждой тарталетке был подобран, нарезан и расположен с точностью, достойной фламандского натюрморта. Одни переливы желтого между персиком и абрикосом можно было изучать часами.

Кроме самого себя, с его комплекцией тяжеловеса, Эркюль умудрился спрятать с глаз долой все напоминавшее о труде — печи, напольные миксеры, даже кассу; все, что могло разрушить магию момента. Все подгоревшее, кособокое, опавшее (в случае суфле) исчезало, прежде чем публика могла его увидеть или унюхать. Только настойчивое дрожание пола выдавало координаты настоящей баталии — в подвале.

Есть пословица: никто не хочет видеть, как делается колбаса. Та же аксиома применима и к выпечке. Идея пирожного как личного приза разбивается вдребезги при виде противня с плоской слоистой массой, которую потом разрежут на сорок четыре порции. Это девальвирует иллюзию. Хочется, чтобы каждое «опера» было создано специально для вас, от гофрированой бумажки до золотого листочка.

Эркюль решил, что пол достаточно высох, и начал расставлять стулья. Я робко попытался помочь.

— Садись, — приказал Эркюль и толкнул в нашу сторону два стула. Мы повиновались. — О'кей. У нас пять минют. Хорошо. Оливье рассказал мне о вас. Вы хотите открыть Вьен-кафе, правильно?

— Да, безусловно.

— Почему Вьен? Почему не Пари?

К этому вопросу я готов не был. Мне еще ни разу не приходилось пускаться в разглагольствования по поводу превосходства венского кофе над французским перед парижанином.

— Потому что я не француз, — наконец выдавил я, ожидая неминуемого «Так вы австриец?»

— А-а, — кивнул Эркюль. — Хорошо. Хорошо.

Я понятия не имел, каким образом ему так удавалось превращать взрослых людей в трепещущих écoliers. [32] Пожалуй, секрет крылся в наполнявшем комнату запахе круассанов. Эркюль полностью завладел моим носом и слюнными железами, из-за чего казалось, что ему подчинено и все остальное. Я на секунду задумался, на что похожа его личная жизнь: должно быть, постоянные лиазоны с дамбовскими сластолюбицами, непременно вершащиеся в облаках муки и сахарной пудры.

— В первую очередь нам понадобятся пирожные «захер», — начал я, произнося это название на гордо заученный немецкий лад.

«Захер» был королем венских пирожных: плотный шоколадный бисквит под шоколадной же глазурью и проложенный посередине единственным, изысканно кислым слоем абрикосового джема. В случае «захера» кольцо взбитых сливок вокруг пирожного являлось не фривольностью, а необходимостью: он был специально создан для увенчания завитушкой густого шлага (взбитых сливок) в последнюю секунду перед подачей. Нагой «захер» был бы слишком сух и недостаточно сладок. В этом скрывался главный тест на венскую аутентичность: неверно сделанный «захер» являл собой плебейское, жирное шоколадное пирожное. Но я верил в Эркюля.

— Сакер? — кондитер выглядел крайне удивленным.

— Да.

— Понятно, — Эркюль встал и с силой вытер руки о передник, очищая их для прощального рукопожатия. — Вы сюда пришли шуткИ шутить.

— Дорогой, — вмешалась Нина. — Мне кажется… что ему кажется… что мы просим его продать нам сахар.

— Нет, нет, нет! — в панике завопил я. — Не сахар. Non sucre. Sucre поп. Jamais. «Захер». Пирожное «захер». Сотте à Vienne. Chocolat. Oui? [33]

Я скосил глаза на Нину. До этого момента я еще цеплялся за безумную надежду, что она не заметит моего ясельного французского. Моя свободно говорящая по-португальски малайско-китайско-американская жена вернула мой взгляд, подняв брови столь высоко, что они пропали под челкой.

И все же сработало.

— А-а, «саше»! — воскликнул Эркюль.

— Да, «захер».

— «Саше».

— Да.

Снаружи раздался плач младенца.

— ЖдитЕ, — сказал Эркюль и поднялся. Я думал, что он наконец откроет двери, но вместо этого он подошел к кассе (спрятанной, как я только что понял, за гигантской корзиной багетов), открыл ее с мелодичным звоном и вынул оттуда листок бумаги.

— Я оптом не продаю, — произнес он, глядя в шпаргалку. — Но Оливье друг, а вы друг друга. — Ему в голову пришла новая мысль. — Вы голюбой?

— Нет.

— А он голюбой, вы знали? Так. Вот мои рассенки для друзьей. Ан доллар двадцать пять сайтов за круассан. Ан доллар пятьдесят сайтов за пэн а шоколя. Труа доллар сорок сайтов за пирожное. Donc, [34] я могу сделать «саше» за труа доллар семьдесят пять сайтов, из-за спесзаказ.

— Это близко к верхнему пределу разумного, — сказала Нина, открыв свою записную книжку. Большинство серьезных ресторанов брали по восемь-девять долларов за десерт. Мы были всего лишь маленьким кафе, но «захер» на хорошем фарфоре, с присыпанным шоколадной пудрой свежим шлагом, вполне мог потянуть на шесть долларов. Donc, $2,25 чистой прибыли.

Я также решил, что имя Эркюля — это бесплатная реклама. Если небольшая элегантная табличка «Выпечка от „Шапокляк“» в витрине привлечет к нам какую-то долю его фанатов, дело того стоит. Вдобавок ко всему, непереносимый характер Эркюля почему-то действовал на меня как вызов.

— Très bien, [35] — подытожил я. — Вы берете отдельную плату за доставку?

Эркюль скривился на меня через прилавок, как будто я попросил его печь мои пирожные с сахарином и маргарином.

— Доставку, — повторил он, сильно прищурившись. — Мы не доставку. Я не «Писса Ат».

— Извините, я не хотел сказать, что…

— Придешь, возьмешь, платИшь, идешь, — он сопровождал каждый слог громким хлопком по прилавку. — Если мало, вернешься и возьмешь снова.

— Ну ладно.

— Вы знаешь, какое это одолжение? — Тон оскорбленного достоинства удавался Эркюлю безупречно. — Послушай. Я хошу помошь. Молодой шеловек, нашинает Вьен-кафе. Я думаю, о'кей. Глюпый, но я не говорю глюпый. Я говорю, помогу. А он говорит — доставку. Где вы живешь?

— В Верхнем Вест-Сайде.

— Хорошо. Остановись по пути, легко. Сколько «саше» вам надо?

— Мы бы хотели начать с десяти в день.

— Есть. Все. Это — вам, — он потянулся в витрину и грубо сунул нам в руки по теплому, почти дышащему «пари-бресту». Мой был покрыт тончайше нарезанным миндалем, полупрозрачным и держащимся на поверхности будто по волшебству; миндалинки выглядели готовыми вспорхнуть всей стайкой и улететь. Затем Эркюль запихнул прейскурант обратно в кассу, водрузил свой зад на закряхтевший прилавок, с неожиданной ловкостью перекинул ноги на другую сторону и направился к двери. Я надкусил и снова восхитился разницей между брутальными манерами этого человека и деликатностью его творений.

— А сейшас, — провозгласил Эркюль, отмыкая замок, — я делаю настоящие деньги!

Мы встали, шагнули в сторону выхода и чуть не были растоптаны ворвавшимися в пекарню людьми. За это время толпа увеличилась человек до пятнадцати и еще больше изголодалась.

Я оглянулся на прилавок и заметил что-то, а вернее кого-то, не замеченного мною ранее: за кассой стояла коллега Эркюля, невысокая девушка в пластмассовых очках а-ля шестидесятые и полосатой рубашке с закатанными рукавами. Должно быть, она только что поднялась сюда из подвала. Я помахал ей, но она уже доставала из витрины что-то хрупко-розовое, украшенное кружевным шоколадным ирокезом, и с хирургической точностью опускала в крохотную коробочку, и наливала кофе, и отсчитывала сдачу, и отчитывала кого-то по телефону, прижатому к уху плечом, и улыбалась следующему покупателю, а Эркюль уже кричал на нее: «Проснись, сплюшка!» Мы увернулись от несущейся на нас коляски и вышли.

Блюц сдержал свою угрозу: книги пришли по почте на той же неделе, обе — дебюты. Одна оказалась романом редактора литературного журнала о буднях литературного журнала, другая — романом вьетнамки из Мичигана о том, каково расти вьетнамкой в Мичигане. Это все, что мне требовалось, чтобы заново убедиться в правильности нашего с Ниной жизненного выбора.


По сравнению с «Цайдлем» и «Шапокляк» отношения со всеми остальными поставщиками выстроились легко, как во сне. Овощи мы постановили брать на фермерском рынке, мясные продукты — у «Д'Артаньяна», хлеб — из «Бальтазара», а газировку — у малоизвестной компании из Вермонта под названием «Унну». Это якобы индейское словечко распаковывалось в лозунг «Утоли Неутоляемое Неустанным Утолением». Ценовая политика нам тоже далась без труда. Мы просто оценили все основные кофейные напитки на 25 центов дешевле их эквивалента в «Старбаксе». Цены на наши более эзотерические венские напитки — айншпеннер (эспрессо со шлагом в бокале) и меланж (не то очень влажный капучино, не то очень пенный латте) — мы установили более экстравагантные. Равновесия ради мы подрядились продавать обычный кофе всего за доллар, включая налог. У людей должна быть возможность зайти куда угодно и получить чашку кофе за один бакс.

Найм барист, которых мы решили, но так и не смогли без хихиканья называть кофемейстерами, сначала казался делом столь же несложным. Я написал объявление на сайт «Список Крейга» («Изысканное, но не помпезное венское кафе ищет сотрудников, Нижний Ист-Сайд, Нью-Йорк»), и час спустя у меня в почтовом ящике было сорок сообщений от кандидатов. К некоторым прилагались профессиональные фотопортреты. Пара даже включала в себя интимные физические параметры.

— Найми красивую, — посоветовал Орен, разглядывая у меня через плечо портрет Зильке, немецкой блондинки. Она была запечатлена в обнимку с могучим стволом дуба. Ее пальцы ласкали грубую кору, намекая на иные тактильные удовольствия. Орен мельком огляделся, проверив, нет ли поблизости Нины. Нины не было. — Сам понимаешь. Себя надо баловать.

— А?

— Ты ж пашешь, да?

Я не был уверен, шутит он или нет. Во время этого разговора только один из нас держал в руках дрель. Другой разглядывал фотографии девушек.

— Ну да.

— Пашешь. Вложил много денег. Надо себя баловать, — Орен указал на любительницу природы дрелью; метафора, которой не допустил бы даже самый рассеянный автор, если бы это было метафорой. — Для того и работаем, а?

Проигнорировать его совет, если честно, было непросто. Процентное соотношение мужчин и женщин среди кандидатов было пятнадцать к одному. Типичное резюме девушки подчеркивало оптимизм, коммуникабельность и уживчивый характер и намекало на актерские амбиции. Типичное резюме юноши начиналось с фразы «Вы можете знать меня как автора „Настольной книги панархиста“, сборника, осмысляющего и оспаривающего наследие Ги Дебора методами неоформалистской поэзии» и сочилось отвращением к работе.

Мы с Ниной просматривали эти портреты в довольно озорном настроении. Процесс напоминал совместное чтение объявлений об интимном знакомстве. Отсеяв безумцев, тупиц, трогательно неквалифицированных и гротескно претенциозных, мы выбрали дюжину финалистов и пригласили их всех на собеседование в один и тот же день, с интервалами в 30 минут.

— Ты поговоришь с ними? — спросила Нина. — У меня не получится. Я боюсь войти в роль женщины-дракона. [36]

— Меня эта перспектива вообще-то тоже не особенно радует, — признался я.

— По-по-пожа-а-алуйста.

— Я еще никогда не платил людям зарплату из своего кармана. В этом есть какой-то нездоровый подтекст.

— Марк, лапа. Мы не коммуну тут устраиваем. В какой-то момент кому-то придется взять на себя ответственность, — Нина замерла и с удивлением повторила одними губами последнюю фразу. — Боже мой, ты только меня послушай!

В конце концов я отправил ее в «Шапокляк» за пробной порцией эркюлевских творений и провел собеседования сам. Тридцатиминутные интервалы оказались слишком короткими. Опоздавшие сталкивались с рано прибывшими. Задержки накапливались и умножались, как в перегруженном аэропорту. День телескопировал.

Найм любых подчиненных представляет из себя отчасти ролевую игру, отчасти флирт, но в основном напоминает решение трехмерной головоломки. Один перспективный кандидат мог работать только вечерами по будням. Его заместительница была безупречна во всех отношениях, но каждую вторую субботу посвящала урокам виндсерфинга. Ее и. о., живший на два берега, появлялся в городе первую и третью недели каждого незимнего месяца. (Его работа на западном побережье? Свой собственный чайный салон. Еще одно свидетельство того, что Лос-Анджелес — антитерра Нью-Йорка.) Яэль, фотомодель с лавандовыми венами, не могла работать в дни высокой концентрации аллергенной пыльцы; Джером, безработный дизайнер скейтов, требовал выходной в день каждого матча баскетбольной команды «Нике». Жизнь всех этих людей была куда более захватывающей и в то же время гораздо более регламентированной, чем наша. В детективах, когда подозреваемый не моргнув глазом сообщает, что он делал в пятницу три недели назад, я считал это издержкой плохого сюжета или признанием вины — невиновные таких деталей не помнят, не правда ли? — но кандидаты в кофемейстеры оказались еще более продвинутым племенем, чем эти памятливые злодеи. Они спокойно могли сказать, где будут в пятницу через три месяца.

К шести вечера нашей главной надеждой оказалась Зия, чернокожая девушка с ирокезом, только что невероятным образом завершившая год работы официанткой в крохотном ресторане в Провансе. Мужчины на Зию не столько заглядывались, сколько бросали все и шли за ней, как за гаммельнским крысоловом; когда она вошла в полудостроенное кафе, за ней последовали два молодых человека и велосипед. (Один, сориентировавшись, попытался устроиться на работу.) Я так хотел нанять Зию, что начал комплексовать насчет немодной музыки в моем айподе — как назло, позорно зависшем на Моби, — и насчет того, не оскорбит ли ее цайдлевский мальчик в феске. Увы, Зия и сама знала, что лучше нее нам никого не найти. Она не соглашалась ни на какое твердое расписание и вскоре бесстыдно стравливала нас с уже предложившим ей работу кафе «Гавана» в надежде оркестрировать аукцион. Она даже заставила менеджера «Гаваны» позвонить мне и по-пробовать набросать соглашение о взаимовыгодном разделе Зии; переговоры быстро зашли в тупик на взрывоопасном вопросе, кому она достанется по выходным.

Я бродил по залу с мобильным телефоном, увертываясь от поляков и произнося фразы вроде «Я уже отдал ее тебе на воскресенья и праздники, субботы обсуждению не подлежат!» мужчине, которого не видел никогда, о женщине, которую знал десять минут, когда позвонила Нина. Я извинился и перешел на вторую линию.

— Приветик, — сказала Нина, брызжа весельем. — Я нашла нам работника. Ее зовут Рада, и круче ее не бы-ва-ет.

— Рада? Это еще что за… откуда ты… как ты ее… Мы же еще не видели, как она работает.

— Видели-видели, — таинственно ответила Нина. — Жди. Будем минут через десять. — Она бросила что-то кому-то рядом, девичий голос затараторил в ответ, и Нина рассмеялась. В полном конфузе я переключился обратно на гаванца, который к тому времени повесил трубку, и получил полное ухо гудков. Я уныло отпустил Зию и долго глядел ей вслед.

Жена приехала через десять минут, как обещала, с коробкой пирожных и свеженанятой работницей. Я заметил, что они прибыли на такси, хотя весь смысл упражнения был в проверке, возможно ли перевозить выпечку «Шапокляк» в метро в час пик. Рада оказалась ниже и тоньше Нины, что с людьми бывает нечасто, и носила приталенную полосатую рубашку и очки «кошачий глаз» в красной пластмассовой оправе. Она выглядела ужасно знакомой.

— Рада, — сказала Рада. — Приятно вас снова видеть.

— О боже, — вырвалось у меня в ответ. — Вы работаете в «Шапокляк», да?

— Уже нет, — ответила Нина. — Мы ее переманили. — И обе снова захихикали.

— Нина. Пошли поговорим. — Я утащил ее в недокухню, где Пепе и Владислав шпаклевали прорехи в кафеле какими-то резиновыми соплями, и принялся шепотом орать про предательство.

— Шшш, — прервала Нина. — Все в порядке. Эркюль не знает. Она ему позвонит и скажет, что ушла.

— А если узнает? Он же обязательно когда-нибудь сюда зайдет. За чеком или еще за чем.

— И что?

— И что? И мы потеряем единственный приличный «захер» в городе, еще даже не открывшись. Ты же знаешь, какой он…

— Ой, не говори! — подхватила Рада, по-хозяйски заруливая к нам. — Он Телец. Типичный Телец. Они все такие. О, здравствуйте, ребята, — пропела она, помахав рабочим.

— Здрасте, — сказал Влад, потянул носом и сплюнул в раковину.

— Дрась, — еще отрывистее поздоровался Пепе. В помещении, в котором еле умещалось два человека, теперь стояло пятеро.

— А сигареты-то, — поделилась Рада с Ниной, судя по всему продолжая список жалоб на Эркюля, начатый еще в такси. — Прикинь, он фильтры отрывает! Ты куришь? А йогой занимаешься? На вид так да. Я еще йогу преподаю.

— Я все больше пилатес, — ответила Нина. — И то нечасто.

— Пилатес — фигня, — авторитетно заявила Рада. — Там все так. — Она развела руки в пародии на ленивые потягушки. Владислав присел. — А в йоге вот так.

Она показала. Я оставил Нину собирать осколки разлетевшегося блюда, Раду перевязывать руку Владу, а Пепе вытирать капли крови с кафеля и пошел смотреть нового Пак Чхан-Ука в кинотеатре «Саншайн».


У Рады были достоинства и кроме ее необъяснимого и мгновенного взаимопонимания с Ниной. Она взбивала прекрасную пену. Она обожала иранское кино, средневековую музыку, черепах, эсперанто, пейотль, Славоя Жижека, Судан, нэцке и Клайва Оуэна. У нее была своеобразная походка, свой способ передвижения в тесных помещениях, этакое перетекание с места на место, временами напоминавшее замедленный танец; на йоге, наверное, научилась. Наконец — и это самое главное — я абсолютно не находил ее привлекательной.

К девятому июня наш интерьер был готов. Орен закончил работу ровно на день раньше срока — это был его фирменный трюк. В полном восторге я пообещал сводить всю бригаду в бар следующим вечером; предложение было воспринято без энтузиазма.

Мы превратили почти весь фасад в раздвижные французские двери. На каждой из четырех панелей было написано «Mittel European Kaffee House» [37] прозрачными буквами — точнее, пробелами в форме букв — на матовом стекле. Этого пятидесятипроцентного раствора немецкого и английского я немного стыдился (если Mittel, то почему не Europäisches, если Kaffee, то почему не Haus?). Помимо маскировки факта, что мы так и не придумали себе названия, эта надпись служила еще и реверансом в сторону низшего общего знаменателя, подарком плебсу; от нее несло тем же покровительственным филистерством, с каким дизайнеры переворачивают «R» в «России» или придают английскому слову тевтонский флер, прокомпостировав его где попало умлаутом. Но она делала свое дело. Вечерами мы открывали жалюзи, впускали июньскую жару, и кафе светилось угольком в центре темного квартала. Город проникал в зал, и зал в ответ захватывал кусок улицы; между столиками можно было запарковать мотороллер. По правде говоря, это бы нас только обрадовало.

Грубо сбитые книжные полки вкривь и вкось опоясывали зал в четыре ряда, образуя спираль, доходящую почти до потолка. Мы собирались постепенно завалить их всяким полуантикварным хламом — слепыми оперными биноклями, немыми транзисторными приемниками. Пока они были уставлены вакуумными упаковками «Штатгальтера» и зелеными рядами газировки «Унну». Стадо псевдотонетовских стульев разбрелось по два-три среди пяти мраморных столиков с тяжелыми чугунными подставками. Туго набитый красный кожаный диван, способный усадить четверых, делил зал надвое и придавал ему ощущение обжитой гостиной, усиленное заботливо нагнувшейся над ним лампой в послевоенном стиле. Со своими жирными складками, простроченными рядами латунных кнопок, диван напоминал перезрелый помидор на ножках. Вдоль задней стены зала стоял прилавок из крашеной сосны (дуба не хватило), примостившись впритык к витрине с пирожными. По совету Ави от входа к прилавку вела прямая линия без препятствий. Чтобы содержимое витрины смотрелось еще аппетитнее, я надел на ее флуоресцентный свет розовый фильтр. Он сообщал пирожным почти порнографический лоск.

За прилавком возвышался пьес де резистанс нашего кафе, его резон д'этр и сине ква нон, его алтарь, его реактор: огромная, на три крана, эспрессо-машина «Ранчилио класс 10», моргающая кобальтово-синим, с армией греющихся чашек на крыше. Справа от «Ранчилио», поскромнее габаритами, но не ценой, стояла кофеварка «Кловер»; слева — термос «Фетко Лаксус» и, сосланные в угол в наказание за сравнительно неказистый вид, две кофемолки «Малькёниг» — «Гватемала Ф» для простого кофе и «К60 Твин» для эспрессо. С тыла все эти машины подпирал высокий задник из того же матового стекла, что во французских дверях, обозначающий границу публичного пространства. Далее спрятанный нами за занавесью из золотистых бусин коридорчик вел в туалет и в нелепый закоулок, где пряталась кухнетка.

Кафе не было безупречно чистым, что меня радовало. Мы старались избежать частой ошибки: некоторые новые заведения смотрятся настолько с иголочки, что их не хочется марать своим присутствием. Законченный интерьер смахивал на чуть сдувшееся кафе «Грабал» с кивками в сторону CBGB [38] — по плакату «Токинг хэдс» на каждую репродукцию Игона Шиле. Дабы подчеркнуть отсутствие претензий, мы с Ниной наклеили эти плакаты сами, как можно неряшливей: чем больше морщин, пузырей, темных пятен и оторванных уголков, тем лучше.

Мы стояли без движения за прилавком, локоть к локтю, купаясь в теплой простоте построенного нами мирка. Да, получилось хорошо. Возможно, даже очень хорошо. Мы не могли судить объективно: в конце концов, это был макет нашей двойной фантазии в натуральную величину, содержимое двух голов, вывалившееся в действительность. Наше изначальное видение претерпело несколько изменений — одни из-за бюджета (крашеная сосна), другие из-за особенностей места (мы не могли поднять потолок, не оставив без жилища Хорхе, велокурьера в квартире 2А). Но даже компромиссы и полумеры мне нравились. Они демонстрировали, что мы не слишком зациклены на внешней стороне дела.

— Может, разбить пару плиток? — спросил я. — Что-то пол слишком новенький. Давай я по нему молотком пройдусь, здесь и здесь. Или будет слишком как у Макнелли? — Кит Макнелли, владелец грандиозных бистро «Бальтазар», «Пастис» и «Шиллерз», имел особый талант убеждать публику, что каждый его новый ресторан уже стоит на своем месте лет этак сто двадцать.

— Тебя просто тянет что-нибудь расколотить. — Нина вздохнула и взялась за метлу. — Давай лучше помоги с названием.

Название. Рада была натренирована, разрешения получены (кроме лицензии на продажу алкоголя, заплутавшей в лабиринте муниципальной бюрократии), корпорация оформлена, контракты с оптовиками подписаны, «Кофефан» послан, холодильник набит скоропортящимися продуктами. После бесплатного мая почти слышимо тикал счетчик июньской аренды.

Названия не было.

— Давай назовем его «Безымянный проект Марка Шарфа и Нины Ляу», — предложил я.

— Ха-ха, — мрачно отозвалась Нина, выскребая две молекулы строительной пыли из микронной толщины зазора между дубовым плинтусом и кафельной плиткой.

И ее и мое воображение было истощено. В последнюю неделю мы докатились до того, что начали открывать словари, энциклопедии, разговорники и альманахи на случайной странице и с закрытыми глазами тыкать пальцем в текст. Кафе «Саженец». Кафе «Дизентерия». Кафе «Кегля». Кафе «Удмуртия». Кафе «Беспозвоночное». Кафе «Захер-Мазох» (это, кстати, было вполне неплохо). Кафе «Ленинграда, блокада».

— Я сегодня иду пить с парнями, — объявил я.

— С какими парнями? С Виком? У тебя есть парни?

— Парни. Стройбригада. Я им обещал.

Нина дернула бровью, но продолжала подметать.

— Ну давай уж, — подначил я. — выскажись. Скажи, что я хлюпик с чувством классовой вины.

— Кафе «Классовая вина», — отсутствующим голосом произнесла Нина. — Кассовая волна. Власовая кина. Извини, ты что-то сказал?

Орен назначил встречу в «Отделении № 151», месте, которое я по названию принял за настоящий профсоюзный клуб [39] и которое оказалось всего лишь старой наливайкой на Ладлоу-стрит, окруженной семью или восемью хипстерскими барами нового созыва. Заведение это было омерзительнейшее, но я нашел его стойкость перед лицом джентрификации достойной восхищения. Я сел у стойки и заказал виски «Блэк лейбл» безо льда. Это мой обычный заказ в подозрительных барах: он приличный, но не настолько, чтобы его стоило подделывать, и заодно стерилизует стакан. Сорок минут и еще два «Блэк лейбла» спустя стало понятно, что Орен и его команда появляться не собираются. Я зубрил футбольный лексикон попусту.

— Вас когда-нибудь кидала целая строительная бригада? — пробормотал я в сторону бармена, студентика в майке с надписью «В жопу йогу», экспериментирующего с жизнью на дне. — Ущемляет, доложу вам, мужское достоинство.

— А ходить на свидание с целой строительной бригадой его не ущемляет?

— Туше. — Мне было нечего ответить. Я заказал еще один «Блэк лейбл» и получил его бесплатно. Как раз в этот момент в бар ввалились трое из моих пятерых юношей: Орен первым, за ним поляки.

— Привет, ребята. Приятно видеть… некоторых из вас.

— Пепе и Диего сегодня на другом объекте, — ответил Орен, упираясь локтями в стойку. — Три пивка.

— Ага, знаю я их объекты. Друг друга они пялят, пендехос, — заявил Влад. Кшиштоф закудахтал, повторяя смешное слово. Внутри бригады явно происходило любопытное взаимоопыление культур.

— Пепе сегодня трубу прокладывает, — добавил Влад. Кшиштоф захохотал еще громче, и сам Владислав заухмылялся, довольный, что рассмешил товарища. Я совершенно не понимаю этот аспект мужского общения. Антигероиня Зои Хеллер в романе «Что она думала?» замечает, что все женские беседы приводят к «хиханькам на тему мужского члена»; так вот, все мужские беседы без исключения завершаются темой анального изнасилования.

Я попытался ее сменить.

— Ну что, господа, кто-нибудь из вас живет поблизости?

— В смысле? — спросил Кшиштоф. Орен уже успел развернуть свой табурет на девяносто градусов и активно заговаривал зубы пьяной в дым блондинке по его левую руку. Даже сидя он был на фут ее ниже.

— В смысле в Нижнем Ист-Сайде. Было бы здорово периодически видеть вас в кафе, когда мы откроемся.

— Я живу на Питт-стрит, — сказал Влад.

— Отлично. Обязательно заходите к нам. Бесплатный кофе вам гарантирован, мы с Ореном так с самого начала договорились. Так, Орен? — Мне, наверное, стоило взглянуть на Орена, прежде чем беспокоить его. Его правая рука демонстрировала извлеченную из кошелька фотокарточку его немецкой овчарки, а левая неуклонно двигалась вверх по вялому веснушчатому бицепсу блондинки.

— Я не пью кофе, — ответил Влад.

— Он у нас латте предпочитает, — вставил Кшиштоф, и оба снова рассмеялись. Это, скорее всего, тоже была какая-то сексуальная шутка, но я не был уверен, как на нее реагировать. Я молча заглотнул четвертый виски. Этиловая вонь ударила по носовым пазухам.

— А чего так? — спросил я. — Кофе — лучший легальный наркотик. — Я был достаточно нетрезв, чтобы всерьез требовать объяснений.

— Так просто. Вкус не нравится, — пожал плечами Влад.

— Для этого существует молоко.

— Мне что, все должно нравиться? — немного оторопел Влад от моего напора.

— Нет, — ответил я. — Не все. Только кофе. Ну что он тебе — слишком дорогой? Слишком финтифлюшный? Слишком иностранный? Ты думаешь о нем как о напитке для богатых? Что?

— Несет меня от него, — тихо ответил Влад.

Кшиштоф согнулся пополам от гогота. Я кинул взгляд в направлении Орена, но тот уже расталкивал толпу по пути в туалет с блондинкой на буксире. Она продела оба указательных пальца через ременные петли на заду его джинсов и семенила следом. Надо себя баловать.

Ни с того ни с сего я исполнился злобы. Я построил этим людям кафе (ну, в самом поверхностном смысле они построили его мне, но тем не менее), и за это мне такое спасибо? Ни благодарности, ни признания, ни даже элементарного «ни пуха ни пера».

— Простите, — сказал я. — Я, пожалуй, двинусь. Бармен, счет, пожалуйста. За меня, этих двоих и человека, который только что вышел в туалет. И, полагаю, за нее? — Я указал на забытый на стойке фальшивый вюиттоновский клатч.

— Широко живем, — с презрением процедил студент.

Я швырнул на стойку несколько купюр и вышел из бара. Часы на «Красной площади», шикарном жилом здании неподалеку, так прозванном за цвет его кирпича и за статую Ленина, необъяснимо примостившуюся на крыше, [40] показывали без десяти час ночи. Нина была дома, но, наверное, еще не спала: небось сидела за «Макинтошем» и играла в «Шарики».

Эта идиотская игра, бог знает какая по счету вариация «Тетриса», была для нее чем-то вроде нервной привычки. Она играла в нее часами, когда волновалась или чтобы оттянуть важное решение.

Я поковылял на юг, к Деланси-стрит, со смутным намерением поймать такси на съезде с Вильямсбургского моста. Я чувствовал себя возмутительно пьяным, но знал, что это не совсем так, — ибо какая-то часть меня тихо дивилась на то, как же я возмутительно пьян. Я решил, что пятый виски заглушит и ее.

Мой самоконтроль, которым я обычно весьма гордился, начинал меня раздражать. Всю свою жизнь я расслаблялся лишь настолько, насколько я позволял себе расслабиться. Даже во время подростковых опытов с кислотой (я вел дневник галлюцинаций для будущего применения в литературе). Даже в те девяносто секунд, потребовавшиеся мне, чтобы потерять невинность в спальне решительной второкурсницы психфака.

Эту тиранию суперэго пришла пора свергать. Не знаю, в городе было дело или во мне, но я внезапно осознал, что вся моя жизнь в Нью-Йорке по сей день состояла из попыток понравиться друзьям и зубоскальства над незнакомцами. Кафе было способом вырваться из этого круга: ежедневный калейдоскоп свежих лиц, новых переживаний, легкой пикировки и кратких, немудрящих, внятных, самодостаточных транзакций. Кофеин и сахар за деньги. Все три субстанции, облегчающие потерю самоконтроля. Ну, и алкоголь. Кстати, об алкоголе.

Единственным питейным заведением, которое мог предложить мне данный квартал, являлось нечто под названием «Пол». Это был новый бар, так прозванный в согласии с тенденцией нижнеистсайдовских арривистов делать в названии книксен заведению, которое вытесняешь. На месте клуба «Фортепиано» — фаворита 2004 года, уже растворяющегося в тумане истории, — когда-то был магазин настоящих фортепиано. Его наследник на престоле главного инди-клуба района, гулкий подвал «Ротко», был обязан именем не художнику Марку Ротко, а магазину «Ротковиц и сыновья». «Пол» проделал то же самое. Старая вывеска «Пол и паркет Швейцера» все еще бледно проглядывала над фиолетовыми неоновыми трубками, составлявшими новую.

Мне впервые пришло в голову, что в этой традиции есть нечто загробное. Кто знает, сколько лет жизни господин Швейцер потратил на свой незамысловатый гешефт. Каковы бы ни были его стремления, едва ли среди них числилось будущее в качестве элемента дизайна в ретро-баре. С таким же успехом владельцы «Пола» могли набить из самого Швейцера чучело и поставить в углу работать венской вешалкой.

Тем не менее я отворил дверь и заглянул внутрь. Бар был практически пуст. В четверг. В наимоднейшем районе города. С цинизмом бывалого коллеги я дал ему шесть месяцев жизни.

Заведение было именно такое, как я себе представлял, — такие открывались по всему городу: по стенам висели корабли и лошадки в тяжелых окладах; старомодные лампочки со спиральными волосками зрели на голых шнурах. Барная стойка — ух ты, как оригинально — была облицована шестиугольной белой плиткой. После походов по магазинам хозтоваров с Ореном я даже знал какой: самой дешевой, три доллара за квадратный фут. Владеть своим кафе было все равно что владеть парой рентгеновских очков, по крайней мере в отношении цен: за иллюзией проступали чертеж и стройматериалы. Как в конце первой «Матрицы», подумал я. Потом я подумал: ничего себе, хорошо же ты налакался, если прибегаешь к таким сравнениям. И наконец: недостаточно хорошо, если продолжаешь мысленно отпускать едкие реплики.

«Пол» выглядел как бар, специализирующийся на бурых коктейлях с одним гигантским кубом льда. Хрен вам.

— «Кетель Уан», безо льда, — окликнул я бармена, сухощавого парня, чей череп казался слишком узок, чтобы поддерживать его бакенбарды. Затем я проверил содержимое своего кошелька. — Знаете, мне хватит вашей обычной водки.

— «Кетель Уан» и есть наша обычная водка.

— В таком случае налейте мне чего угодно на четыре доллара.

— Давай лучше так, — он задумчиво потеребил указательным пальцем нижнюю губу. — Я тебе налью твой «Кетель», а ты мне в следующий раз оставишь чаевые побольше. Я бармен с бакенбардами.

— Вестимо, — согласился я. — Благодарю.

— Не за что.

— Я вообще сюда буду часто заглядывать, — разобещался я. — У меня свое маленькое кафе за углом.

— Вот как? — Бармен донельзя эффектным жестом пустил по стойке картонную подставку. Вот это профессионал, особенно по сравнению с наглым хлюпиком из «Отделения № 151». — И как называется?

— «Кольшицкий». Еще не открылось.

— Коль… чего?

— Коль… шицкий. Так звали мужика, который привез в Европу кофе. Потрясающая история, чесслово. Смотри, он, значит, украинский казак, так? Солдат удачи, можно сказать. А там типа война между австрийцами и турками. А он, хоть и поляк — ну, Польша и Украина были как бы одна хрень тогда, — он, значит, на австрийской стороне. А потом…

— Ага. Круто. Так что это за кафе?

— Я к этому и подбираюсь. Венское.

— Какое-какое? Женское?

— Вен-ско-е.

— Ага.

Возникла пауза. Я планировал проглотить свою водку залпом, но почему-то начал цедить ее по капле. В динамиках гремел до боли модный плейлист — инди-рокеры, поющие ар-энд-би: Р. Келли в версии Уилла Олдхэма, Твит в исполнении «Ледитрон». Звучало все это в облицованном кафелем помещении ужасно.

— Ладно. Спасибо, — я допил водку, виновато кивнул Бакенбардам и, спотыкаясь, направился к выходу. Как, еще раз, называется наше кафе?

Я разобрался с дверью, что потребовало больше усилий на выходе, чем на входе, и оказался лицом к лицу с тремя девочками-готами. Они исполняли классический обряд несовершеннолетних нью-йоркцев: топтались у бара, пытаясь уловить его «волну», не заходя внутрь. Не стариковское ли это место? Или там сплошные яппи? А вдруг одни туристы? И главное — проверяют ли на входе возраст?

— Ну как там? — спросила самая невысокая и самая красивая.

— Мертво, — ответил я с безысходностью, которая ей, судя по одежде, должна была импонировать.

— Черт, — сморщилась ее подруга повыше и попроще, с кольцом в брови, по которому мне тут же страшно захотелось щелкнуть пальцем.

— Вы лучше попробуйте как-нибудь кафе «Кольшицкий», — посоветовал я внезапно. — «Кольшицкий». Кафе «Кольшицкий».

— А чё там? — спросила третья гот, толстушка. Она явно относилась к регалиям своей субкультуры серьезнее первых двух. Тяжелый на вид лакированный крест, прикрепленный к черному кружевному колье, возлежал почти горизонтально на ее роскошном бюсте.

— Там офигительно, — ответил я. — Кафе «Кольшицкий».

— Тебе что, платят десять центов каждый раз, когда ты произносишь это слово? — ехидно осведомилась высокая гот с кольцом в брови.

Я поразмыслил над этим секунду-другую.

— Ну, в общем, да. Можно и так сказать.

— Круть, — сказала красивая.


Когда я вернулся домой, имя «Кольшицкий» было fait accompli. [41] («О, — сказала Нина, отрываясь от „Шариков“. — Кафе „Аккомпли“». Но было поздно.) Мы назначили дату открытия на субботу, 23 июня. Все, что оставалось сделать, — это дать миру знать, что мы грядем.

Я не особенно рвался заняться связями с общественностью — делом, в котором даже я не мог сымитировать компетентность, ибо любая компетентность в нем была одинаково фальшива; как назло, именно в этой области, и только в ней, Нина наотрез отказалась помогать. Задним числом мне кажется, что наши поиски названия так затянулись именно из-за того, что мы страшились следующего этапа. Насколько я понимал, все связи с общественностью делились на две категории. Первая — назовем ее «линейный пиар» — строилась на внятных причинно-следственных отношениях. Вы платите кому-то, чтобы вам написали пресс-релиз и разослали его заинтересованным лицам. При наличии времени, рудиментарных письменных навыков и определенной степени общительности это мог сделать любой: написать три-четыре абзаца про то, какие вы замечательные, проставить сверху дату и фразу «для немедленного распространения», позвонить в нужное средство массовой информации, узнать имя главы подходящего отдела, послать ему или ей свое сочинение и догнать серией все более подхалимских телефонных звонков. Мне такие письма и звонки приходили постоянно, в основном от самопубликующихся графоманов. Иногда я их даже читал и выслушивал. Это, впрочем, не вполне законное сравнение, так как большинство весточек прибывали в комплекте с гранками книги, которую восхваляли. Я мог незамедлительно распробовать продукт. Возможно, владельцы стейк-хауса «Питер Люгер» рассылали свои пресс-релизы, обернув ими кусок вырезки, — кто знает? В любом случае единственными причинами тревожить по этому поводу профессионалов были неграмотность, незнание местной прессы или патологическая застенчивость.

Но где-то таился и второй вид пиара. Иначе не существовали бы такие таблоидные создания, как «знаменитые пиарщики». Я не понимал, как можно прославиться, написав пресс-релиз — даже самый лучший в мире. Нет, это была совершенно другая профессия — назовем ее «круговой пиар», так как ее механика, кажется, основывалась на калибрации вращательного движения — вращении в правильных кругах, ротации в орбите правильных людей, верчении в правильных прихожих.

Эта разновидность пиара представляла для меня полную тайну. Судя по немногим доступным мне вторичным уликам, она выглядела как на редкость трудоемкая симуляция отдыха: стратегические ланчи, тактические коктейли. Иными словами, заниматься ею было все равно что лентяйничать, но лентяйничать прилежно и результативно. И прибыльно. Вот это, пожалуй, требовало таланта и воли. Здесь я был бы беспомощен. И за это я был готов платить.

Впрочем, сперва я все-таки попробовал себя на поприще линейного пиара. Я сел за стол и написал следующее:

> 11 ИЮНЯ 2007

> ДЛЯ НЕМЕДЛЕННОГО РАСПРОСТРАНЕНИЯ

> Знали ли Вы, что убийца в одном из детективов Агаты Кристи зарубает людей топором, чтобы накопить средств на свою прелестную маленькую чайную?

> Марку и Нине Шарф не пришлось прибегать к насилию, чтобы открыть кафе «Кольшицкий» в одном из самых колоритных кварталов моднейшего Нижнего Ист-Сайда. Но они смертельно серьезны, когда речь заходит о качестве кофе!

> Миссия «Кольшицкого» — напомнить нью-йоркцам, что мировая столица кафе — не Рим и не Париж, а Вена. От меланжа (искусно достигнутого компромисса между капучино и латте) до айншпеннера (скоро узнаете), от торта «добош» до «нуссшниттена» чета Шарф посвящает все свои силы тому, чтобы донести до Вас самый аутентичный венский кофе с того момента, когда сам Георг Франц Кольшицкий поднял первую чашку и выпил за отступление турок.

> Не забудем также и выпечку из «Шапокляк», чей бесподобный круассан вполне может быть тем самым, что Один Нобелевский Лауреат упоминает в стихотворении «Одному тирану»:

> И ест рогалик, примостившись в кресле,
> Столь вкусный, что и мертвые «О да!»
> Воскликнули бы, если бы воскресли, —

> Иосиф Бродский, перевод с русского Марка Шарфа

Текст завершала Нинина фотография, абстрактный этюд булыжной мостовой после дождя (снятый в Братиславе). Мне казалось, что он добавляет пресс-релизу необходимую щепотку интриги. Меня бы такое кафе сразу покорило. Чего стоило одно слово «нуссшниттен»!

Удивительно, но СМИ не спешили реагировать, и мои попытки дозвониться до адресатов тоже мало к чему привели. В альтернативном еженедельнике «Виллидж Войс» пресс-релиз оказался в отделе искусства. «Когда, вы сказали, ваша галерея открывается?» — спросила ассистент второго редактора отдела, самый высокопоставленный голос, до которого мне удалось добраться.

— Это кафе, — пояснил я.

— То есть типа как инсталляция?

«Нью-Йорк», журнал, выполняющий функцию городского Бюро мер и весов, когда речь заходит о самом актуальном районе, коктейле и куске свиньи, [42] не ответил вообще. «Таймс» устроила мне садистское рондо из заранее записанных сообщений. Грубый британец, поднявший трубку в «Тайм-ауте», назвал меня пидором. Единственным изданием, которое я сумел вовлечь в диалог, стал русский эмигрантский ежедневник «Новое русское слово», работникам которого, по-моему, было лестно получить настоящий пресс-релиз. Очаровательная на слух женщина перезвонила мне, чтобы спросить, не хочу ли я написать статью про «Кольшицкий» сам и будет ли четыреста долларов за полстраницы приемлемой компенсацией.

— С удовольствием, — ответил я, приятно изумленный. — Мой русский немного хромает, но… это, если честно, больше, чем я получаю в «Киркусе».

— Вы не получаете насинг, — сказала очаровательная женщина после очаровательной паузы. — Четыреста долларов с вас. Это вам о'кей? За половину страницы? — Ее «половину» располовинило лишнее «л», превратив half в халву. Я бросил трубку. Всю эту затею явно стоило оставить профессионалам. Но нанимать пиар-агентство все равно казалось непростительным роскошеством.

Что еще можно было сделать? Вульгарные жесты вроде рекламной растяжки через Фуллертон-стрит или раздающей рекламки на углу Рады оставались неприемлемы. Кроме того, Нина и я слегка расходились в мнениях, как широко афишировать наше открытие. Я хотел ограничиться приглашением нескольких друзей — в идеале воссоздав тот судьбоносный ноябрьский ужин — и открыть двери простолюдинам, когда вечеринка достигнет разгара. Нина лелеяла более затейливую идею — пригласить в гости всех владельцев соседних заведений, от меховщиков до массажисток, и передружиться с ними одним махом.

— Как-то заискивающе получается с нашей стороны, нет? — спросил я. — Соседи нас и так найдут.

— Хорошо. — Нина перетасовала стопку матовых приглашений, каждое размером с визитную карточку. На одной стороне было напечатано выпуклым шрифтом готическое «К», на другой — вся необходимая информация в одну строчку. — Кого тогда еще пригласить?

— Ки? — осторожно ступил я на мартовский лед.

— Еще чего, — ответила Нина. — Во-первых, не приедет. Во-вторых, боже упаси, если она увидит меня за прилавком. Я ей сказала, что мы вложились в проект одного твоего друга как «молчаливые инвесторы».

— Ха. А какого друга?

В ответ Нина прикусила губу, изображая раскаяние.

— О нет, — сказал я. Она покивала, мол, о да. — Фиоретти?! Ну ты юмористка.

— А как насчет Беллы и Николая? — вернулась Нина к приглашениям.

Я невольно поморщился. Я вообще старался сообщать моим родителям как можно меньше о своем каждодневном существовании — не из страха их разочаровать, а потому, что их странная сумма жизненного опыта (тридцать лет в СССР и еще столько же в глуши Индианы) оставила их без критериев и точек отсчета, применимых к Нью-Йорку. Каждая моя фраза после «Спасибо, ничего» нуждалась в сноске, а некоторые вещи были вообще необъяснимы. Например, «хороший» или «плохой» район Нижний Ист-Сайд, и если хороший, то почему прямо на тротуаре лежат мусорные мешки? Почему нью-йоркцы держат горничных, которые зарабатывают больше них? Каким образом Лидия путешествует по Мексике на деньги университета, в который даже не ходила? Чем-чем занимается этот интеллигентный мальчик, Фиоретти? Всякий раз, разговаривая с родителями, я оказывался вынужден переводить тонкости нашей экосистемы в грубые среднезападные понятия — и ощущал, как рвутся нити аргументации, как обваливается Свод Правил Манхэттена, под сенью которого одним феноменам присуждается гипертрофированная ценность, а другим — нулевая. Я боялся пропустить наше кафе через мелкое сито их логики. Так что я не сказал им ни слова.


Открытие по умолчанию получалось «мягким», как выражаются в ресторанном деле. Последние пару недель, пока мы все еще работали в тренировочном режиме, с улицы забредал посетитель-другой, не обращая внимания на погашенный свет и поднятые стулья в зале, и брал кофе с собой. Поскольку на этом этапе мы не рассчитывали ни на какие доходы, каждый доллар ощущался как напутственный сувенир, а каждый расчет — как игривая пьеска: мы и так варили кофе, а тут нам еще за него и деньги какие-то стали давать. Переход из статуса в статус получался замечательно постепенный. Ко дню официального открытия мы были не просто готовы. Мы были в деле.

Тем не менее предпремьерная нервозность нас все-таки догнала. Мы с Ниной и Радой провели добрый кусок субботы, носясь по залу и двигая солонки и перечницы на столиках на миллиметр левее или правее. Наконец, к семи вечера, мы набрались храбрости и отперли дверь. Нашим первым посетителем стала собака.

Это был маленький дружелюбный шпиц с влажными черными глазами и перевозбужденной манерой, на которой шпицы настаивают. Тянущийся от собаки длинный виниловый поводок вел к нашему второму посетителю — красивой девочке-готу с прошлой недели.

— Привет, — сказала та непосредственно в мой адрес, игнорируя Нину и Раду, которые обменялись многозначительными взглядами. — Смотри-ка, ты действительно здесь работаешь.

— Привет, — ответил я. — Более того, я владелец. Эспрессо? Меланж? Айншпеннер? Воды из унитаза для вашего друга?

— Как насчет бланка заявления на работу? — спросила она, знойнее с каждым слогом.

— Здравствуйте, — громко произнесла Нина, обнимая меня за талию и уставившись на гостью через прилавок. — Нина Ляу, отдел кадров.

Пристыженная гот купила ромашковый чай, заплатила и удалилась со шпицем в кильватере. Это была совершенно новая Нина, Нина, которой я еще никогда не видал, и она была само великолепие.

Вскоре после этого пошла настоящая работа. Поток приглашенных гостей и платежеспособных покупателей начался в районе восьми и не иссякал в течение часа. Я аж вспотел немножко, орудуя «Ранчилио». Нина стояла на кассе и держалась вполне неплохо. Она, кажется, вручила бесплатный кофе паре клиентов и взяла деньги у пары друзей, но первые были приятно удивлены, а вторые не возражали.

Мы попросили гостей принести какой-нибудь предмет, который им хотелось бы оставить на хранение у нас на полке, и большинство так и сделали. Блюц приволок двухтомную биографию Джона Эдгара Гувера. Лидия и вильямсбургский галерист Фредерик Фукс, пришедшие парой, презентовали нам фарфоровую модель человеческого мозга, обтянутую паутиной нежных трещинок. На минуту забежал Орен — мило с его стороны — с куском лепнины из снесенного особняка: одинокой алебастровой завитушкой, когда-то принадлежавшей, быть может, коринфской колонне. Оливер принес французские автомобильные номера с помятыми уголками, увидел Блюца и ушел. Диего, парень Рады с дредами, забранными в бугристый вязаный куль, преподнес ком тибетских молитвенных флажков. Берта-Из-Управления всучила Нине стеклянное пресс-папье с логотипом «Самоцвета», которое, стоило ей отвернуться, полетело в мусорку.

Вик Фиоретти заявился последним, как обычно, сгибаясь под громадным рюкзаком с гитарой и виня в опоздании «репетицию». На нем была рубашка в крупную клетку, расстегнутая до солнечного сплетения, кеды без шнурков и дурацкая кожаная шляпа с ракушками каури вокруг тульи.

— Добро пожаловать в «Кольшицкий», — сказал я. — Интересно выглядишь.

— Ага, — ответил Вик. — Этот ансамбль называется «теракт в комиссионке». Здорово, что вы в этом районе устроились. Знаешь «Кондитерскую»? Через два квартала? Я там играю во вторник, приходи.

«Кондитерская» оказалась не незамеченным нами конкурентом, а новым инди-рок-клубом, в фойе которого оригинальности ради продавались сласти. У меня восстановилось дыхание.

— Так вот, это, — продолжил он. — Я тут тебе подарок принес.

— Да что ты! Зачем тебе тратиться.

— Это песня. Только я ее еще не записал. Может, она станет гимном твоего кафе.

— А играть ее ты будешь? — спросил я. Нажим был на «ты», но Вик услышал ударение на «будешь».

— Серьезно? Прям сегодня? — Глаза Вика загорелись, и он принялся дергать плечами, высвобождаясь из рюкзака. — Вот это да. Если честно, тут у тебя побольше народу будет, чем я соберу в «Кондитерской». Класс. Где мне тут расставиться?

Я взглянул на Нину, которая тем временем двигалась по залу, умилительно играя в хостессу перед делегацией соседей — ювелиршей из нашего квартала и двумя массажистками, пытающимися говорить с ней на китайском.

— Ладно, — сказал я, выбираясь из-за прилавка. — Без фузз-педалей и без мата. Помоги мне.

Мы с Виком согнали Блюца с красного дивана и поставили тот у передней стены зала, прямо напротив французских дверей, лицом внутрь. Сцена получилась так себе — зрители были вынуждены смотреть на певца сверху вниз, — но Вик не возражал. Он играл в заведениях и постраннее.

Толпа начала образовывать подобие полумесяца вокруг исполнителя. Я силой удерживал на лице концертмейстерскую улыбочку. На самом деле зрелище Вика Фиоретти, гнездящегося на нашем новом диване, меня отталкивало. Его жалкие кеды визжали о белый кафель. Это был не человек, а компактный заразный ком неудачи.

— Внимание, внимание, — провозгласил я, хлопая в ладоши. Вик баюкал покрытую наклейками гитару на одном колене, имитируя настройку. Неподрезанные концы струн, расходящиеся от грифа как кошачьи усы, грозили проткнуть мягкую кожу дивана. Мне приходилось сдерживать себя, чтобы не вырвать гитару у него из рук и не вышибить его на улицу с ее помощью.

— Мой старинный друг Вик Фиоретти, которого некоторые из вас, возможно, помнят, почтит нас коротким выступлением. Это, заметим, не станет традицией у нас в «Кольшицком». Более того, я гарантирую, что вы слышите живую музыку в этом кафе в первый и последний раз. — Из толпы донеслись смешки. Я обернулся и увидел, что Вик за моей спиной притворяется, будто смертельно обижен и собрался уходить. — Но, — продолжил я, — именно поэтому, разумеется, сегодняшний вечер столь знаменателен. Вик, прошу, они все твои.

— Вы все мои, — пробасил Вик со злодейским прищуром, выбив из зрителей еще пару доброжелательных хмыков. Я влился в толпу рядом с Ниной. Она с силой сжала мой бицепс.

— Он точно не станет петь ничего отвратительного? — прошептала она. — Он не будет петь «Песню о смегме»?

— Не думаю, — ответил я. — Он все-таки достаточно адекватен.

Вик зевнул, почесал нос, входя в свой сценический образ, и несколько раз подвигал нижней челюстью из стороны в сторону.

— Вот вы, и вы, и вы, и вы, и все прочие добрые люди, — прогнусавил он, не прикасаясь к струнам. Добр' люуууди. Это с равной вероятностью могла быть пародия на Боба Дилана или пародия на плохого имитатора Боба Дилана. Весь смысл Виковой музыки, внезапно дошло до меня, состоял в избежании ответственности: по-настоящему виртуозно он умел делать лишь одно — предвосхищать любую критику, отказывая слушателю в ясных критериях качества.

— Вы тут все небось любите кофе, — продолжил Вик. — Ведь любите же? — люууубите — кофе, и шоколад, и чай, и какао, и орехи, и карамель, и все… все коричневое. Так ведь? Эта песня для вас, любители коричневого. Она называется «Коричневый шарфик», и я посвящаю ее Марку, моему наи-наи-наилучшему другу на свете.

Вик проволок пятерней по струнам, выдав вальяжный соль-септаккорд, и принялся бойко чередовать его с ля-минором в ритме вальса. На первой доле его большой палец цеплял нижнюю струну, очерчивая рудиментарную партию баса, а вся остальная клешня играла неряшливый перебор.

Слышатся звуки
Скрипок и арф.
Реет по ветру
Коричневый шарф.

Желтая девочка,
Синий свисток.
Коричневый шарфик
Ценит Восток.

Коричневый кофе,
Коричневый чай.
Откручивай крантик
И бабки качай.

Всем будет мягко,
Всем будет класс
С шарфиком цвета
Каловых масс.

Вот песенка в дар вам,
Джонам и Марфам…

Вик взял резкую паузу и прищурился на зрителей, как будто ожидая, что те хором подхватят еще неизвестный им припев. Выдоив из ферматы все, что можно было, он снова ударил по струнам, приводя мелодию к триумфальному, хоть и предсказуемому, разрешению фа-соль-до.

Идите душитесь
Коричневым шарфом!
Коричневым шарфом!
Коричневым шарфом!

— Марк, — произнесла Нина сквозь крепко стиснутые и вместе с тем стучащие зубы. — Сделай что-нибудь.

Зрители застыли с отвисшими челюстями. Вик, разбрызгивая слюну, увлеченно солировал на губной гармошке.

Я навис над музыкантом и положил правую руку на его омерзительно теплое плечо. Фиоретти дернулся, запорол аккорд и остановился — сперва замолкла гитара, затем, с влажным всхлипом, гармошка. Аудитория выворачивалась наизнанку, не теряя при этом своей лунной формы; вскоре диван оказался наполовину окружен спинами.

Вик облизал губы и уставился на меня снизу вверх. Его глаза блестели по-собачьи виновато. Нина пробралась к магнитофону и врубила на полную громкость сонату Прокофьева. Мало-помалу возвращалось спокойствие.

— Извини, чувак, — пробормотал Вик. — Я думал, будет смешно. Промахнулся. Жутко. Непростительно.

— Фиоретти, — сказал я. — Фиоретти. — Краем глаза я видел, как зигзагами мечется по залу Блюц с бутылкой «Круга», подливая гостям шампанское. Я глубоко вздохнул. Мне хотелось от души просмаковать следующие шесть слов. — Пошел на хуй из моего кафе.

## Глава 3. Июль—сентябрь 2007. Пойдем повесимся

— Не позируй. То есть позируй, но не застывай в одной позе. Повтори то, что только что сделал. Отлично. — Нина щелкнула затвором, крутанула ручку перевода кадра, торчавшую у «Роллифлекса» сбоку, как у шарманки, и щелкнула еще раз. — Ты теперь официально предприниматель с Нижнего Ист-Сайда. Значит, будешь включен в проект. — Щелк, лязг, щелк.

Я осклабился, нависая над кассой. Аппарат достался нам по наследству от хозяев «Будки»; мы оставили его как есть, только оклеили обрезками от настенных дубовых панелей.

— Будь хозяином. Веди себя по-хозяйски. Как будто все здесь твое.

Я ссутулился, поднял плечи и замер в позе отдыхающего стервятника.

— Теперь ты похож на Ави, — заметила Нина. — Один Ави у меня уже есть.

Кроме Авигдора Сосна Нина успела снять Зину, вертлявую владелицу мехового магазина поодаль; стайку китайских массажисток на перекуре, всех как одна прикрывших рот рукой в приступе смущенного хихиканья; испаноязычную цветочницу с южного угла нашего квартала в окружении крашеных гвоздик; мужеподобную ювелиршу и ее увитую ожерельями изящную подругу; индийского мальчика, продающего носки за 99 центов с раскладного стола, и ассортимент самодовольных барменов. Эти сессии вдобавок служили предлогом представиться соседям. Большинство наших новых коллег реагировали на нас с некоторым недоумением. «Минутку, то есть вы открыли кафе, а вы фотограф?» — спросила цветочница, медленно переводя указательный палец с меня на Нину. «Нет, — сказал я, — я рецензирую книги», — хотя не скармливал Блюцу ни строчки уже больше двух месяцев. «Dios mio». [43] Изначально мы планировали вручить нашим моделям по фотопортрету в подарок, но Нинин объектив оказался для этого слишком меток и беспощаден. «Это совсем уже Диана Арбюс [44] или нет?» — регулярно спрашивала она, выходя из ванной с завивающимся листом, на котором очередной свежепроступивший предприниматель задумчиво жевал губу или пялился на двадцать градусов ниже объектива (где, видимо, находилось декольте нагнувшегося фотографа).

У меня начали саднить плечи, и я дал им опуститься в привычное положение.

— Чудесно, — сказала Нина, щелкнула еще раз и отложила камеру.

Я пересчитал деньги в кассе. Мы сделали 150 долларов на примерно тридцати пяти посетителях, по большей части за счет пятидолларовых мокка. Сегодня кафе исполнялась неделя, и за прошедшее время я уже выучил много нового. Людям почему-то очень нравился мокка. Меланж и айншпеннер их смущали. Досаднее было то, что девять из десяти посетителей не оставались цедить свой кофе за неспешной беседой, но брали его с собой, а десятый усаживался с ноутбуком, не заказывая вообще ничего; но это я списал на новизну нашего кафе. Новые привычки вырабатываются со временем.

Итак, 150 долларов — примерно наша арендная плата за день и, таким образом, в соответствии с «Золотым правилом» Ярона, четверть необходимой для процветания выручки. И все же это был какой-никакой успех: я держал в руке деньги, заработанные в самом прямом смысле собственным потом, — толстую, чуть влажную пачку однодолларовых купюр. Собранные в таком количестве, наличные приобретали ощутимое третье измерение, превращаясь из абстрактного Посула Вещей в конкретную Вещь, способную доставлять удовольствие сама по себе.

— Думаю, это стоит отпраздновать, — сказал я, захлопывая кассу. — Предложения?

— Что бы сделал Будда?

Это был не вопрос. Так — «Что бы сделал Будда», [45] или «ЧБСБ», — назывался ресторан в безымянном складском районе на кривом копчике Манхэттена, к западу от Coxo, недавно окрещенном алчными девелоперами Хадсон-сквер. Выражаясь точнее, это место было лабораторией безумного ученого, хитро и прибыльно притворяющейся рестораном. Его шеф-повар и владелец, двадцатисемилетний Брент Дормаус, работал яростными и противоречивыми мазками, взрывая и смешивая вкусы, фактуры, формы, запахи, цвета и по возможности — порядок подачи блюд. В каждом его изобретении чудилась полемика с неким неизвестным противником — едкий намек, язвительный комментарий, ядовитый юмор. Его конечной целью было, как мне кажется, изменить само определение съедобности. Дормаус был по-научному бесстрастен и вместе с тем жесток, как пушкинский Сальери с его знаменитым «Музыку я разъял, как труп». Язык его меню читался как регистрационный журнал анатомического театра: все было изъято, откинуто, высушено, обработано. Беспорядочное месиво, которое он иногда громоздил на тарелки, казалось побочным результатом более глобального процесса — отвергнутыми экспериментами гения, продвигающегося, несмотря ни на что, все ближе к огромному открытию. Когда-нибудь, верили его последователи, шеф создаст блюдо, которое одновременно будет содержать в себе все, что люди доселе знали о еде, объявит эти знания устаревшими и продиктует новый свод заповедей. Пока же публике приходилось мириться с такими вещами, как зеленогубые мидии, плавающие в банановом консоме, и борщ, томящийся в пузыре из агар-агар. При посещении «ЧБСБ» вас охватывала гордость первопроходца, самодовольство от самопожертвования. Не только из-за того, что стоическое поглощение капризов Дормауса было признаком искушенного гурмана, но и потому, что умопомрачительные суммы, которые он за это брал, шли на благороднейшие цели. Каждый прогон кредитки по магнитному желобку считывающего устройства финансировал Прогресс.

— Ну дава-а-ай. Мы же давно хотели туда сходить.

Я поднял бровь, но ничего не сказал. Лично я после десяти часов сервировки кофе (неужели я только что провел десять часов, подавая кофе?) предпочел бы что-нибудь попроще: крок-месье, или луковый суп под периной растопленного сыра в черных ожогах, или соленый, сочный, свинский бутерброд «кубано». Да блин, хоть кусок пиццы. Но Нина была настолько полна энтузиазма, что я не смог заставить себя ей отказать.

— Мы, наверное, недостаточно парадно одеты, — кротко предположил я.

— Нет-нет, — сказала Нина. — Для маэстро не нужно одеваться.

Мы заперли кафе, поймали такси и подъехали к «Будде» аккурат ко второй и последней посадке вечера, в 10:30. Ресторан был наполовину пуст, и нам достался приятный столик в укромном углу. Нина оказалась права: большинство посетителей были одеты в джинсы и футболки и выглядели как повара в выходной день, каковыми, скорее всего, и являлись. Даже наш официант щеголял в дырявой футболке с оторванными рукавами и надписью «AC/DC». Из одной стратегической дыры выглядывал его левый сосок. Дормаус явно пытался подорвать сразу все постулаты высокой кухни.

Я заказал суп из солода и каштанов с «лососевыми нитями» (они действительно оказались плетеными нитями, а не нарезанными полосками, — целой плавающей паутиной). Нина взяла камбалу, пришедшую в комплекте с корнем козлобородника, копченым булгуром и кофейно-шафрановой пудрой.

Мы осторожно внедрялись в десерт — теплый ямс, проткнутый размоченными веточками сассафраса, — с помощью вложек, [46] когда я наконец понял, почему Нина решила прийти на ужин именно сюда и именно сегодня. Она прошла сквозь зеркало, на оборотную сторону гурманства. Таинство было утеряно. Так же, как я мог теперь зайти в бар и определить цену кафеля, моя бедная Нина ознакомилась со всей жалкой кухонной подоплекой. За прошедшую неделю она успела насмотреться, как я шиплю на печку и украдкой поправляю пальцем расположение блинчика на тарелке, как Рада вытрясает слишком много корицы на капучино и пытается сдуть излишек. Она хотела пойти в заведение, которого не понимала.

— Трудно даже вообразить, что все это сотворено несовершенным, неуравновешенным человеком, — сказала она, как будто настроившись на мои мысли.

— Да и вообще каким бы то ни было человеком, — отозвался я.

— Представь себе. Коптить пшеницу. Плести лосося. С серьезным лицом заказывать у поставщика сассафрас и козлобородник. Да здесь за каждым блюдом неделя подготовки.

И недельная зарплата, чуть не добавил я. Мне не хотелось признаваться в этом вслух, но я тайком исходил чувством финансовой вины. Мы заработали 150 долларов за день, стоивший нам около шестисот, если сложить вместе аренду, электричество, продукты и восемь часов беспорядочного усердия Рады, — и это при условии, что я и Нина работали даром. Иными словами, мы заработали минус 450 долларов. Наш счет в «ЧБСБ», прикидывал я, морщась, облегчит наши кошельки долларов на 180. Было бы крайне соблазнительно и утешительно вообразить, что между этими двумя частями нашего дня стоит некая перегородка, но та отказывалась воздвигаться. Мы уплетали шестьсоттридцатидолларовый ужин.

Впервые в жизни я ощутил сосущую тягу скряжества. Не приступ трезвой бережливости, что со мной случалось и раньше. Это было иное, почти экзистенциальное состояние. Я каждой клеткой чувствовал отток денег в реальном времени. Так вот, значит, каково быть моими родителями.

— Боже мой, — громко прошептала Нина, украдкой потянув меня за рукав. — Это он!

Я поднял голову и проследил за ее взглядом. Брент Дормаус нарезал круги по залу, приветствуя посетителей. Я узнал его лицо по знаменитой обложке журнала «Нью-Йорк», «Битва титанов: война за душу манхэттенской кухни». Фото изображало Дормауса, воинственно скрестившего поварешки с Рэйчел Рей. [47] Эта обложка приобрела известность после того, как шеф объяснил в телевизионном интервью, что вышеописанное фото — коллаж, так как он «не вошел бы в одну комнату с этой пиздой».

— Подумаешь, — сказал я. — Он ресторатор. Ты тоже ресторатор. И я ресторатор.

— Да, — согласилась Нина. — Но он только что заставил тебя съесть ветку.

Дормаус, гогоча, обменялся шлепками ладоней с большой компанией за соседним столом — я был прав, они оказались коллегами — и подал знак бармену сообразить насчет бухла; официант подбежал с бутылкой «Камю Иль де Ре» настолько быстро, что засвистел рассекаемый воздух. Несмотря на рваные майки, дисциплина здесь явно царила военная. Шеф тем временем дошел до нас.

— Здорово, ребята, — сказал он, глядя прямо на Нину. В этом не было ничего особенного. Большинство мужчин, которых мы встречали на вечеринках, не смогли бы описать мою внешность после часа разговора. Однако Нина таяла от внимания Дормауса столь очевидно и неприкрыто, что я слегка занервничал.

— Здравствуйте, — пропела Нина, крутя вложку.

— Это шедевр, — я указал на блюдо. — Особенно то, как вы тут привносите жесткие травяные ноты, чтобы подчеркнуть умами [48] ямса.

— Ага, — сказал Дормаус. — А вы не менты?

Мы отрицательно покачали головами.

— А то сейчас полночь, и я собираюсь подать кекс с анашой.

— Серьезно? Вот это да.

— Мы тут изредка балуемся. Обычно в это время ночи здесь только знакомые лица. А вы, ребята… в индустрии, как говорится?

— Нет, — ответил я, почувствовав, что краснею. — Да.

— Да, — сказала Нина. — Нет. В некотором роде.

— Кафе «Кольшицкий». Ничего такого особенного. Кофейня в Нижнем Ист-Сайде. — Я со смятением заметил, что пытаюсь имитировать мужественно-рубленые фразы Дормауса.

— Очень круто, — кивнул Дормаус, явно отфильтровывая всю излишнюю информацию. — Так вы «за» насчет кекса?

— Спрашиваете.

— Красота, — одобрил Дормаус. — Молодца.

Кексы появились минутой позже, вынесенные под всеобщий свист и улюлюканье лыбящимся поваренком. Дормаус, оставаясь верен себе, запек в тесте листья чая улонг, чей аромат дубленой кожи переплетался с запахом марихуаны, и посыпал кексы карамелизованными иглами розмарина. Вскоре ресторан заполнился товарищеским трепом; мы познакомились со всеми за соседним столом, обменялись телефонами с су-шефом из «Города», или «Села», или «Сеновала», или «Хлева», или «Хлеба», шутили про крыс и санитарную инспекцию и в целом чувствовали себя частью одной большой, веселой, абсурдной, легкомысленной, хрупкой, волшебной гильдии. Нина, наконец в своей тарелке, раскраснелась и хохотала, запрокидывая голову. Никакие цифры, правила или процент заказов «с собой» против заказов «за столик» не имели значения.

Наконец над барной стойкой зажегся свет, и официант, над которым мы только что подтрунивали по поводу его дырявого наряда, принес счет: $231. Кексы там тоже были, две штуки, оцененные, как я припоминаю, в «$19:)))» каждый, включая смайлик.


Один из отрицательных побочных эффектов привыкания к новому месту — потеря целостного восприятия этого места. Город трескается вдоль ежедневных маршрутов, мосты расстегиваются, как бретельки лифчика, и не успеешь перевести дух, как от всего мегаполиса остаются только первые этажи. В 2000 году, разменивая Средний Запад на Нью-Йорк, я точно знал, что выгадываю: каменные каньоны, модернистские шпили и весь этот джаз из первых пяти минут фильма «Манхэттен». Шесть лет и ноль поездок в зоопарк или на стадион «Янкиз» спустя, когда я думаю о городе, сам город — это последнее, что приходит на ум. Я перестал смотреть вверх и даже вокруг себя. Без двух восклицательных знаков Всемирного Торгового Центра в конце я не мог даже толком набросать силуэт своего города и считал этот изъян доказательством своего статуса настоящего нью-йоркца. Оставьте дальнюю перспективу людям, которые здесь не живут. Для местных существуют штуки потоньше: удивительно мелодичный скрежет металла о металл, когда вагон метро новой модели «Бомбардир» трогается с места; запах конских яблок вокруг гостиницы «Плаза» на юго-восточном углу Центрального Парка, сейчас активно разбираемой на кондоминиумы; грустная фарфоровая собака с разбитой головой в одном садике в Ист-Виллидж; граффити некоего г-на Некфейса, периодически появляющиеся на разных муниципальных поверхностях.


За первый месяц жизни «Кольшицкого» мы с Ниной испытали такую же смену перспективы. Сначала сам Нижний Ист-Сайд расплылся на архипелаг отдельных микрорайонов, о существовании которых мы раньше не подозревали. Прямо к западу от нас, между Эссекс-стрит и Аллен-стрит, раскинулись пастбища хипстеров, от Аллен до Форсайт-стрит шел лабиринт муниципального жилья для малоимущих со своей собственной, бедной топографией, и щупальца неуклонно растущего Чайнатауна тянулись на север вдоль Кристи-стрит. К востоку пролегала единичная аномалия Клинтон-стрит, с ее латиноамериканскими парикмахерскими, стильными ресторанами, стильными ресторанами, притворяющимися латиноамериканскими парикмахерскими, и облупившимися остатками психоделической раскраски, которой подвергла всю улицу режиссер Джули Тэймор, снимая здесь свой мюзикл по «Битлз». Рядом пряталась безликая Атторни-стрит, резко упирающаяся в тупик через полтора квартала («А вот и неплохая метафора моей юридической карьеры», [49] — отметила Нина, когда мы зашли туда впервые). И наконец, дебри Ридж-, Питт-и Коламбия-стрит, где клубилась совсем иная жизнь, жизнь поднятых капотов и реггетона, под гудящим черным подбрюшьем Вильямсбургского моста.

Затем и наш собственный квартал ожил и украсился постоянными персонажами. Главным из них был Великий Белый, костлявый бородатый псих, всегда одетый в безупречно белые льняные брюки, белую майку и новые белые кеды. Великий Белый производил обход своих владений ранним утром, около восьми, нанизывая вчерашний мусор на что-то вроде самодельного копья и раскладывая улов по пакетикам, развешанным у него на поясе. У него был специальный пакетик для окурков, пакетик для бутылочных пробок и, как ни печально, пакетик для использованных презервативов. Увидев его в первый раз (он промаршировал мимо меня, пока я боролся с металлической шторой кафе), я застыл: на меня двигался маньяк с копьем. Его белый ансамбль, впрочем, моментально успокаивал. Один взгляд на него — и становилось понятно, что он не рискнет заляпать свой костюм вашей кровью.

Имелся и местный попрошайка, карибец лет пятидесяти с тугим блестящим лицом под розовым солнцезащитным козырьком. Он энергично и почти музыкально тряс кофейным стаканчиком с мелочью на северо-восточном углу квартала. Ближе к концу нашего первого месяца он заскочил в кафе и попросил стакан горячей воды. Он пришел со своим собственным пакетиком чая, вернее с целой гирляндой пакетиков, использованных, и явно собирался засесть у нас надолго. Слушайте меня, будущие социально сознательные предприниматели: вертикальная интеграция великолепна и экологическая нейтральность есть благороднейшая цель, но ничто не поставит ваши прогрессивные идеи и постулаты под сомнение так, как это сделает потасканный, вонючий, босоногий клиент, забредший в ваше заведение за вполне законной покупкой. Почему-то мне кажется, что данная этическая дилемма никогда не фигурировала в ваших предпринимательских фантазиях. Будь я озорником в стиле Саши Барона Коэна, обязательно снял бы сериал, построенный на том, как различные заведения — чем более ханжески прогрессивные, тем лучше — разрешают этот вопрос. В магазине «зеленого» дизайна на Элизабет-стрит мне однажды довелось наблюдать, как клерк схватил освежитель воздуха и с бесстрастием экстерминатора опустошил баллончик в сторону незваного гостя, укутав того слезоточивым облаком лимонной измороси. Я, со своей стороны, налил Розовому Козырьку нашего лучшего чая «Дарджилинг» и тихо предложил ему взять напиток с собой. «Хороших вам выходных», — сказал он, удаляясь.

Наши постоянные посетители, как выяснилось, тоже делились на несколько категорий. У каждой был свой стиль, свои требования, своя политика насчет чаевых и даже свой собственный час пик. С восьми до восьми тридцати утра мы довольно бойко торговали кофе «с собой». Мне понадобилось несколько дней, чтобы понять, что мы обслуживаем одних и тех же 15–20 человек. Это были офисные страдальцы, влекомые силой рутины к ближайшему жерлу метро и назначившие нас своей заправочной станцией по пути. Их заказы были просты — кофе, коржик, круассан, — но невероятно детальны. Несмотря на все визуальные подсказки, они относились к нам как к угловой забегаловке: «сливки, два сахара» и т. д. Офисные страдальцы также маялись типично нью-йоркским заблуждением, что «обычный» кофе по умолчанию светло-бежевый и переслащенный. Они заказывали одно и то же каждый день и заметно расстраивались при виде каких-либо изменений: если вдохновение подталкивало Эркюля водрузить на корзиночку три черничины вместо двух черничин и мятного листа, это сотрясало самые устои их вменяемости.

Творческая интеллигенция просыпалась к одиннадцати. Эти люди действительно садились за столик и завтракали. К полудню «Кольшицкий» подбирался ближе к идеалу венской кофейни, чем в любой другой час; кафе жужжало сплетнями, пары ворковали, одинокие мужчины атаковали кроссворды, и недокухня очередями метала яйца кокотт. Специально для этой публики мы вскоре соорудили пятнадцатидолларовый комплексный завтрак «Франц Фердинанд», состоящий из яйца всмятку на мраморном постаменте, круассана с ветчиной и грюйером, джема, меланжа и крохотной шоколадки с логотипом «Цайдля». С первого же дня почти все креативщики только его и заказывали. Наценка на «Франц Фердинанд» доходила до 75 процентов, что означало 200 долларов чистой прибыли в час, пока не иссякал наплыв посетителей.

Цифра эта, увы, оставалась теоретической, ибо любители «Фердинанда» были той же публикой, что приходила на завтрак с ноутбуком. К часу дня заказы заканчивались, но посетители оставались — и сидели часами, некоторые до трех-четырех дня. Прибыль от них уменьшалась с каждой лишней минутой, словно счетчик такси, тикающий в обратную сторону. Их лица омывал голубоватый свет мониторов; я беспомощно смотрел из-за стойки, как мерцает в полутьме зала целый сад светящихся яблок. Я практически уверен, что в конце лета и начале осени 2006 года из «Кольшицкого» больше обновилось блогов, больше было написано эссе в «Слейт» и сардонических рецензий в «Питчфорк», чем из любого другого кафе в городе.

Третий и самый неожиданный час пик начинался вскоре после пяти вечера. Вы можете подумать, что это возвращалась домой с работы категория «сливки-два-сахара», и будете неправы. Вместо них ранние летние вечера приносили волну пожилых дам, одиноких, очевидно состоятельных и явно не живущих в Нижнем Ист-Сайде. Они входили, тиская крохотные сумочки и трясущихся собачек; по-своему они так же не вписывались в обстановку, как и любители «кофе с собой». Мы прозвали их Ридикюлями и Синеголовыми, хотя на самом деле ни у кого из них не было голубых волос. Этот контингент обычно поставлял лучшие истории на следующий день («А потом она назвала меня милочкой. Милочкой»). Они заказывали все самое изысканное и дорогое и в ответ требовали определенный тембр обслуживания — угодливый, но бесстрастный. Нина либо физически не могла выйти на эту частоту, либо не делала этого из принципа. К моему удивлению, огромным хитом у этих дам стала Рада: она воспринимала общение с Синеголовыми как своего рода уроки актерского мастерства и даже переходила с ними на полубританский акцент а-ля Роза Кеннеди, который им явно импонировал. Что же касается меня, я прибегал к своему обычному грязному трюку: имитировал манеру, в которой ко мне обращались. Происхождение Ридикюлей оставалось интригующей тайной, пока я ее случайно не раскрыл во время очередной прогулки по окрестностям. В двух кварталах к югу от нас находился последний на Манхэттене магазин корсетов.

С семи до десяти вечера, как мы и предполагали, кафе было мертво. В этот затянутый промежуток мы с Ниной завели привычку лениво ужинать за столиком у окна, выставляя себя напоказ в качестве наших собственных идеальных клиентов. Тон этих ужинов варьировался от праздничного до похоронного в прямой зависимости от содержания кассы к середине дня: триста долларов были нашим заветным числом, которое мы без всякой надобности наградили правом диктовать настроение вечера. Если мы достигали этой планки, беседа струилась так же легко, как два месяца назад — в то время, к которому мы оба уже начинали мысленно прикручивать эпитет «старое доброе». В основном мы говорили о книгах; ни один из нас со дня открытия кафе не ходил в кино, зато времени для чтения было хоть отбавляй. Я провел июль с Харуки Мураками, наслаждаясь чопорной стойкостью его чистюль-рассказчиков и мерным маятником их проблем: пропала кошка, пропала женщина, пропала кошка, пропала женщина. Нина зачиталась бульварной эзотерикой и одолевала по шесть или семь поп-буддистских трактатов одновременно. По-моему, это чтиво ей подсовывала Рада.

Если же день не проходил в соответствии с планом — если в четыре часа пополудни поворот куцего ключа в кассовом аппарате приносил около двухсот долларов, как случалось два-три раза в неделю, — вечерний разговор за столиком у окна звучал совсем иначе: это был хоровод взаимных утешений. Каждый из нас говорил другому, снова и снова, что все в порядке, что все будет отлично, что только нужно о себе погромче заявить или, наоборот, дать людям время выйти на нас в удобном для них темпе, что люди, обнаружившие нас сами, почти неизменно становятся постоянными посетителями, что, разумеется, наша посещаемость не такая, как в других местах, потому что мы предлагаем людям атмосферу, что появится новый источник дохода, как только город выдаст нам лицензию на продажу алкоголя, что «Гугл» вчера выловил три новых упоминания кафе «Кольшицкий» в гурманских блогах и что все три были положительные и, наконец, что нам нужно сконцентрироваться на общей картине. Слова «общая картина» представляли собой безотказный спасательный жилет, мгновенно надувающийся плотик самообмана. В любых цифрах можно найти рост, если картина достаточно велика. Если считать, например, с апреля, когда кафе еще не было открыто, то мы явно заработали больше денег за последние два месяца, чем за первые два.

В хорошие вечера, впрочем, наши томные трапезы у окна смотрелись как кадры из романтического кино, разве что с диалогом посуше. Мы были одни вдвоем, посреди душного, обезумевшего от жары Манхэттена, в тускло освещенном закутке, который выкроили сами для себя из этого невозможного города. Рада исполняла свой подводный вальс между столами, расставляя и зажигая свечи. Если прищуриться покрепче, взять фокус помельче и ляпнуть на объектив побольше вазелина, то перед вами почти представала пара аристократических персонажей позапрошлого века с Радой в роли дружелюбной горничной. Около десяти вечера нас с Ниной даже можно было спутать с четвертой и последней категорией посетителей, которые в этот час только начинали подходить: пары на свидании.

Эта группа была моей любимой. Привлеченные огоньками свечей и сиянием витрины с пирожными, они нисходили на кафе как по волшебству в ту секунду, когда мы начинали переворачивать стулья. Иногда, если пара была достаточно симпатична, мы оставались открытыми на лишний час или два в ожидании расчета по двенадцатидолларовому чеку, потому что свидание шло хорошо и мы не хотели спугнуть влюбленных. Иногда, правда, свидание продвигалось даже слишком хорошо, заставляя красную как свекла Нину искать убежища в недокухне. Если ласки принимали совсем непристойный оборот (скажем, если возня под столом приобретала ритмичный, а не хаотический характер), я выходил из положения наипростейшим способом. На цыпочках я крался к айподу и заменял любую играющую в тот момент музыку на «Раммштайн». Это служило музыкальным эквивалентом опустошения на пол ведра ржавых гвоздей и срабатывало безотказно.

Иногда я видел ту же пару на следующий день во второй категории посетителей — молча завтракающими во вчерашней мятой одежде, блаженствуя или дуясь. Так или иначе, мы знали, что наше дело сделано. Если честно, я бы даже не слишком возражал против естественного завершения чьих-то объятий под нашей крышей. Мне нравилась идея, что спустя годы «Кольшицкий» будет фигурировать в чьих-то воспоминаниях — из тех, что красят сны и омрачают явь мужчинам среднего возраста: ах, если бы я только мог вернуться в то кафе! Вернуться, надеялся я, будет все еще можно; оргазм не гарантирован.

Вы могли заметить, что в этой классификации отсутствует одна важная демографическая группа — наши друзья. Возможно, они решили дать нам время втянуться в дело. И все-таки было немного странно, что ни один гость, отмечавший с нами открытие кафе в июне — ни Алекс Блюц, ни ресторанный критик Оливер, ни Лидия, ни Фредерик, — ни разу не заглянул к нам в качестве клиента. Нинины друзья-в-законе с юрфака тоже находили причины держаться в стороне. Нижний Ист-Сайд был «слишком далеко». «Какой там адрес, еще раз?» «Фуллертон — это между чем и чем?» «На работе страшная запарка — ну, ты же знаешь, как у нас все… Точнее, знала — счастливица!» «Мы на лето сняли дом за городом». «Слезаю с кофеина». Единственным полупостоянным посетителем пока что был, представьте себе, Вик Фиоретти, дипломатические отношения с которым мы восстановили после шести или семи подхалимских сообщений на автоответчике и личного слезного извинения перед Ниной за строчку про «желтую девочку». К моему вящему удивлению, Вик все время выступал в нашем районе — в маленьких клубах типа «Толстый карапуз», которыми Нижний Ист-Сайд пестрил, как раньше бодегами, каковые эти клубы и заменили, но также и в более серьезном «Меркури-лаунж» за углом и даже в придирчивом «Тонике» через пару кварталов к югу. У нас он появлялся после концертов, неизменно потный, неизменно пьяный, почти неизменно в прекрасном расположении духа. Он даже начал производить вялые попытки заплатить за свой кофе. Было похоже, что десятилетняя депрессия его наконец отпустила: каждая группа, для которой он разогревал зал, была потрясающей, каждый промоутер — милейшим человеком, и какая-то сказочная девушка вызвалась помочь ему составить офигительную адресную книгу. Я еле заставлял себя бормотать «поздравляю» в нужных местах. На фоне легкого остракизма, которому подвергали нас с Ниной все остальные, каждый визит Вика, хоть и не по его вине, бередил рану.

В то же время одиночество сближало нас с Ниной как никогда раньше. Мы разработали только нам понятные кодовые наименования разным пакостям: мышь была «джерри», таракан назывался «туранчокс» в честь уродливого карлика-злодея из наркотического советского фильма «Через тернии к звездам». Как космонавты на орбитальной станции, или полярники, или зэки, мы усердно, слой за слоем, закукливались в сленг и ритуал. Друзья? Не больно-то и хотелось.

Зато я нажил первого врага. Им стал квадратный металлический контейнер, врезанный в стойку, с резиновой перекладиной посередине для вышибания использованного кофе из портафильтра. Одни называли эту перекладину стучалкой, другие молотильником: это явно был вопрос темперамента. Рада нашла на ней самое правильное место — каждый удар выбивал идеальную дымящуюся шайбу. Мои попытки обычно заканчивались непредсказуемым рикошетом, уроненным фильтром и фонтаном горячей кофейной гущи. Дошло до того, что каждый раз, когда я тянулся к молотильнику, Нина слегка, но довольно заметно приседала. Я наконец понял, что проблема не в перекладине и не в моей технике выколачивания. Моя кофейная гуща была слишком влажной, чтобы склеиться в шайбу, а влажной она была потому, что я ее недостаточно сильно компрессовал. Я стал утрамбовывать кофе плотнее, будто трубку набивал, и качество моих отходов резко улучшилось. К сожалению, качество самого эспрессо упало. Теперь кипятку нужно было больше времени, чтобы просочиться через плотно забитый фильтр, и эспрессо превращался в бурые помои. Я переключил кофемолку на более мелкий помол. Теперь струя кипятка тащила за собой частицы гущи. Я разделил пополам разницу между двумя настройками и получил более или менее приемлемый результат.

С Ниной ничего подобного не происходило. Она оказалась прирожденной баристой. Она перемещалась в тесном закутке за прилавком с пружинящей грацией теннисистки, и в каждой подаче читалось тихое мастерство. Она взяла в привычку носить барное полотенце заткнутым в задний карман джинсов, что придавало ей ковбойский вид. Признаться, я находил ее новый стиль — особенно красный платок от «Гермеса», который она переквалифицировала в бандану, — безумно сексуальным. К слову, мы умудрились раз заняться любовью в кухнетке, но только однажды, за два дня до открытия: это казалось нам необходимой частью церемонии, все равно что разбить бутылку шампанского о борт корабля. Мы сделали это по велению богов сюжетного клише. Теперь же, наблюдая, как ловко Нина управляется за стойкой, возможность кухонного рандеву после закрытия не выходила у меня из головы. Вот, думал я, неисследованное преимущество физического труда: то, что «Битлз» имели в виду в песне «Вечер трудного дня», этом манифесте пролетарского либидо. Мне также явилась мысль, что посул честно заработанного секса таился и в основе стремлений Ирины из «Трех сестер», монолог которой Нина когда-то цитировала: неприукрашенная, ничем не отягощенная случка, когда снят хомут. Лучше быть волом.

К часу закрытия, разумеется, мы оба были слишком вымотаны, чтобы проверить эту теорию на себе.

Кафе в этот день открывал я, что означало будильник в шесть (три нетвердых удара по кнопке; перелезть через теплую, вздыхающую Нину по пути из кровати). Я ввалился в ванную вслед за триумфально галопирующей Кацуко. Вчера я не ложился спать до двух часов, внезапно завороженный одной из плодящихся вариаций сериала «Закон и порядок». Зря. Теперь сам воздух издавал низкочастотное гудение. Складка наволочки выгравировала X на моей синей щеке. Мое дыхание было настолько мерзким, что даже мне было слышно.

Я принял символический душ, вывалил консервную банку рогов и копыт в Кацукино блюдце, подобрал с пола какую-то одежду, поцеловал Нину и вышел. В семь утра я проснулся еще раз, в поезде линии «Б», на мосту над Ист-Ривер. В 7:15 я вошел к Эркюлю за партией круассанов, фонданов, плюшек, мадленок, пальмирок, пирожных «опера» и «саше», бисквитов, пряников, безе, бенье и багетов на день. Заменивший Раду длинноногий эфиоп с тяжелыми веками и скрытым раздражением в каждом жесте очень медленно достал коробку с надписью «Кафе Кошлиски». Как обычно, я попытался сбежать молча, чтобы не привлечь внимание Эркюля. Как обычно, Эркюль услышал меня, выпрыгнул из подвала как на пружине, прошипел: «Я знаю, что ты сделаль» — и спустился обратно.

В 7:40, увешанный промасленными коробками с ароматной выпечкой, я снова сидел в метро, в этот раз в поезде линии «Ф», в туннеле под Ист-Ривер. Было слишком рано для часа пик, но не слишком рано — никогда не было слишком рано — для того, чтобы какой-нибудь умник прокомментировал запах сдобы, расходящийся по вагону. Однажды я даже вручил один багет мужчине в твидовой паре, который сидел напротив меня и пожирал его глазами уже три остановки. Он попытался дать мне пару долларов. Я объяснил, что продавать хлеб в метро противозаконно и что багет — подарок от кафе «Кольшицкий» («Кафе как?»). Засовывая долларовые купюры обратно в карман брюк, он уронил багет на пол.

В 7:55 я был в «Кольшицком». Я закатал вверх металлическую штору, отпер дверь, пробежался по темному помещению, реанимируя электроприборы (эспрессо-машине и кофеварке требовалось 5–7 минут на разогрев), включил свет, расставил стулья, снял целлофан с мисочек с сахаром и расставил их на столы, завел Билли Холидей на айподе и поставил завариваться первую порцию кофе, сорт «Венский завтрак». Я отложил самую нудную часть — раскладывание выпечки в витрине — напоследок.

Дверной колокольчик незамедлительно звякнул. Я посмотрел на часы: 8:01. Кофе не будет готов еще минуты три. Плохо, непрофессионально. Если учитывать мое обычное везение, то первым посетителем будет молодая брюнетка со строгой челкой и нервами на пределе, очень плохо реагирующая на фразу «обычный кофе будет готов через три минуты, а пока могу вам предложить эспрессо или американо». Кофе, если она соглашалась его подождать, разумеется, доставался ей бесплатно — факт, который Челка явно взяла на вооружение. Последнее время она стала наведываться к нам в 7:59.

Я поднял затравленный взгляд и тут же успокоился. Посетитель оказался низким коренастым доминиканцем в заляпанном комбинезоне. В волосах у него застряли катышки свежей штукатурки, а лицо покрывали мелкие веснушки краски, слетевшей с ролика. Он, должно быть, работал неподалеку, хотя я не помнил, чтобы кто-то в нашем квартале что-то ремонтировал.

— Доброе утро, — сказал я.

— Пядь, — осторожно произнес он, стараясь не запутаться. — Пядь кофий. — Новенький, шестерка, раз бегает за кофе для товарищей. — Один з молоко, два з молоко и захар, два з захар, нет молоко, один з два молоко.

— Это шесть, — прервал его я. — Кофе с двойным молоком сделать с сахаром или без?

Строитель беспомощно уставился на меня в ответ.

— Знаете что, — сказал я. — Давайте я налью вам пять больших кофе и дам чашку молока. Как там… cinco tazas de café у una taza de leche. А вы уже сами решите. Puede decidir… quien… recibe… que bebida. [50] — М-да, довольно стыдно, подумал я, доставая бумажные стаканчики. Мой испанский был на одну ступеньку выше моего несуществующего французского; я изучал его один год в школе и затем, как любой нью-йоркец, приобрел небольшой и странный словарный запас процессом осмоса, из объявлений в метро. (Я не смог бы связать вместе пять слов о, скажем, кино, но разговор об abogados, помогающих personas, которые были heridas в accidentes [51] был в рамках возможного.) Доминиканец, однако, не возражал и с энтузиазмом закивал.

— Так что вы там строите? — спросил я, храбрея. — Sobre que trabajo esta… это… trabajando? [52]

— Жо, — уверенно ответил доминиканец.

— Что?

— Жо, — повторил рабочий. — Очень зкоро. Видиж? — Он указал на улицу, за двери «Кольшицкого».

Я закончил разливать кофе и молоко, нахлобучил крышки на стаканчики и внезапно вспомнил, что у нас нет картонных поддонов с ручкой для четырех или шести стаканов. Мы не заказывали их нарочно: «Кольшицкий» не был такого рода местом.

— Нести далеко? — спросил я. — Es lejos? В этом квартале? Puedo ayudar que… нести… las tazas. [53]

— Нед, нед. Прямо здезь.

— Ну хорошо, давай только быстро. — Я взял три чашки, прижав двумя к груди третью; он взял оставшиеся три, построив их в своеобразную пагоду. Я неохотно последовал за ним на выход.

— Жо, — сказал рабочий, распахнув дверь обильно оштукатуренным ботинком и указывая правым локтем на первый этаж здания прямо напротив нас.

Если бы это был фильм, увиденное заставило бы меня выронить все три кофе. В рапиде. Но это был не фильм, и я их не уронил. Я просто грязно выругался несколько раз подряд.

В широкой витрине шла суета, свойственная ремонту на завершающей стадии. Визг дрели сверху смешивался с лязгом молотка по водопроводной трубе. Я насчитал не менее пяти человек, мечущихся с ведрами краски, пассатижами и кухонным оборудованием. Двоих из них я даже узнал — Диего и Пеле, соратников Орена. Все двигались настолько быстро, что внести в это уравнение кофеин грозило серьезными heridas. [54] И в центре всего этого маячила огромная, явно дорогая вывеска, напечатанная на глянцевом холсте и растянутая на всю витрину:

> ДЖЕЗВА ДЕРГАНОГО ДЖО

> МЫ ОТКРОЕМСЯ БЫСТРЕЕ,

> ЧЕМ ВЫ ПРОИЗНЕСЕТЕ «ЭСПРЕССО»

Эти устрашающие слова завивались вокруг аббревиатуры-логотипа «Дерганого Джо», состоявшей из трех латинских «J». Первое представляло собой правую сторону чашки, меньшее по размеру второе вписалось в ее ручку, а сплющенное третье служило блюдцем. Затраты на один этот дизайн, скорее всего, заткнули за пояс весь бюджет «Кольшицкого».

— Gracias, — поблагодарил доминиканец, который за это время раздал свои три кофе, и жестом предложил освободить меня от моих.

— De nada, [55] — мрачно ответил я. — Как скоро это место откроется? Donde… нет, cuanto… да черт. Que dia este cafeteria… abierto? [56]

— Dos semanas.

У нас на все про все было две недели. И какие недели! Вторая половина августа, самое скучное, душное, дохлое время года, когда останавливается вся коммерческая деятельность, кроме продаж кондиционеров, журналы выпускают двойные номера, полностью написанные стажерами, пока редколлегия загорает в Хэмптонах, [57] а сам факт нахождения на Манхэттене равносилен признанию, что жизнь не удалась.

Я поплелся обратно в «Кольшицкий». Я ударил кулаком в стену, слегка. Я сделал себе двойной эспрессо и заглотнул его залпом, как рюмку виски. Я позвонил в «Самоцвет» и попросил Берту.

Она была «на встрече». Я закрыл лавку — какая, на фиг, разница? — сам дошел до «Самоцвета», отмел возражения секретарши и промаршировал прямо в офис Берты. Встреча была между ней и бутербродом с ростбифом и продвигалась живо.

— Приятного аппетита, — сказал я. — Когда «Припадочный Джош» подписал свой договор аренды?

Берта подняла голову и втянула висевший в углу рта кусок латука.

— Прошу прощения?

— «Падучий Джек». Когда?

— «Джезва Дерганого Джо?»

— Да хоть «Джемы Джима Джармуша». Факт в том, что они въезжают в дом напротив, они будут продавать кофе, и вы об этом знали, когда сдали помещение нам.

— Ах, да все у вас будет нормально. «Джо» — это обычная лавочка с кофе на вынос. Вы гораздо изысканнее. Люди любят поизысканнее.

— Я помню, как Нина прямым текстом вас спросила, кто въедет в здание напротив. Нам было сказано, что это не кафе.

— Я сказала, что это не «Старбакс».

— Неправда. Вы сказали, что там будет розничная торговля.

— Кофе тоже розничная торговля.

Я очень глубоко вздохнул.

— Хорошо. Возможно ли, что господин Сосна с пониманием отнесется к нашим… изменившимся обстоятельствам… особенно в свете того, что он, кхм, получает прибыль от наших конкурентов?

— Извини, дорогой, — сказала Берта. — Че-то я тебя не понимаю.

— Да черт возьми, ты сможешь попросить Ави скостить пару сотен с нашей аренды?

— А-а, — Берта вдруг стала официозно-торжественна. — Я непременно доложу ему о вашей просьбе.

— Доложи ему вот что, — рявкнул я, но постеснялся послать вдогонку требуемый жест и ретировался обратно в кафе.

Известие о появлении «Дерганого Джо», повергшее меня в параноидальную панику, неожиданно приободрило Нину. Как я с молотильной перекладиной, она нашла конкретного, осязаемого, внешнего врага, на котором можно было сфокусироваться. Нина стала оживленнее, бойче и, посмею сказать, дерганее. Неизбежная схватка придала ее шагу военную четкость. В тот вечер во время нашего обычного ужина в витрине она малевала что-то на листке бумаги и насвистывала — два занятия, за которыми я ее еще ни разу не заставал, тем более одновременно.

— По-моему, ты что-то затеваешь, — сказал я наконец. — Какие-то козни.

— Всем козням козни, — ответила Нина, запуская свое творение через стол. Это было подобие листовки. Она изображала гигантский бумажный стакан кофе, перечеркнутый и заключенный внутри знака «Стоп» в стиле логотипа «Охотников за привидениями». На стаканчике виднелся знак доллара, и множество долларов поменьше сливались в пар, исходящий из-под крышки.

Стакан давил своим дном человеческую фигурку, причем давил довольно реалистично. Бедняга, почти раскромсанный надвое, все еще пытался удержать на весу другую, маленькую чашку кофе. Лозунг на поперечной перекладине знака гласил аккуратно выписанными трехмерными буквами: «НЕТ КОРПОРАТИВНОМУ КОФЕ». Внизу шел текст.

> КИПИТ наш разум возмущенный от информации об открытии кафе сети «Дерганый Джо» в нашем историческом уголке Нью-Йорка. Нижний Ист-Сайд — одна из последних гаваней для новаторского малого бизнеса. «Дерганый Джо» с циничным безразличием к истории и традициям грозит отнять средства к существованию у самых дорогих нам независимых предпринимателей и таким образом разрушить саму ткань нашего сообщества. ПРОТЕСТУЙ! Вынь свое рыло из корпоративного корыта! Бойкотируй поточный кофе! ОТСТОИМ НАШУ ТЕРРИТОРИЮ!

Более внимательное ознакомление с листовкой принесло еще уйму чудесных деталей. Позади гигантского стакана Нина искусно вывела доску с прейскурантом, на которой якобы мелом были указаны размеры кофе («Ведро», «Бадья» и «Цистерна») и соответствующие им цены: «$$$», «$$$$» и «$$$$$».

— Ну, — спросила Нина, — что думаешь?

— Это твой внутренний популист? Приятно познакомиться.

— Серьезно. Ты все-таки критик.

Я еще раз посмотрел на листовку.

— В первую очередь я не уверен по поводу фразы про рыло и корыто. Она создает неверный эффект. Ты называешь читателя свиньей.

— Разумно, — это был классический Нинин ответ, передающий одновременно два послания: что она а) признает свою ошибку и б) не собирается делать абсолютно ничего, чтобы ее исправить. — Что еще?

— Ну, это вопрос точки зрения… — я прочистил горло. — Но хотя основной… идеей этого манифеста является апелляция к антикорпоративным чувствам, чрезмерное изобилие долларовых знаков в твоем рисунке наводит на мысль, что кофе в «Дерганом Джо» несусветно дорог. Мне не нужно тебе напоминать, что мы берем пять долларов за чашку мокка. Во-вторых, мы все-таки не со «Старбаксом» имеем дело. Это региональная среднезападная сеть, открывающая вторую или третью франшизу в Нью-Йорке. Так что я не уверен, что лексикон а-ля Сиэтл [58] уместен для этого случая. И наконец, все это мероприятие может превратиться в бесплатную рекламу нашего противника. На данный момент в нашем квартале только мы знаем, что они скоро откроются. Далеко не факт, что после раздачи листовок люди поддержат твой бойкот. Зато все, бесспорно, будут проинформированы о том, что за углом у них скоро появится «Дерганый Джо».

Если бы я следил за выражением лица моей жены, а не просто наслаждался своими авторитетными трелями, я бы заметил, как оно становится из воинственного разочарованным, а из разочарованного — разъяренным. Мне следовало бы остановиться на разочарованном. Не сказав ни слова, Нина вырвала листовку у меня из рук и направилась к двери.

— Ты куда?

— К ближайшему ксероксу, а ты — высокомерный демагог.

— Подожди. Милая. Пожалуйста. Подожди. Извини.

Я подбежал к Нине и попытался схватить ее за руку. Разумеется, в этот самый момент в кафе кто-то вошел.

— Але, вы открыты? — спросил посетитель.

— Конечно, — сказал я, проскальзывая обратно за прилавок. — Что вам предложить?

Предлагать пришлось кофе со льдом, много молока, много сахара. Заказ профана. Не глядя на посетителя, который отметился в углу моего поля зрения как пастельная клякса, я зачерпнул пластиковым стаканом лед из специального холодильника, стоящего у нас под прилавком, и с отвращением пустил по леднику лавину кофе. Кофе теряет свою темную прозрачность, свое благородство при первом же соприкосновении со льдом, превращаясь из жидкого оникса в какое-то гнедое убожество. Я сунул стакан покупателю и предложил ему добавить молоко и сахар самому. «У каждого свое представление о том, что такое много, — объяснил я. — Лучше не быть слишком самонадеянным, так ведь?» Это предложение быстро становилось моей дежурной фразой. Я мимолетно удивился тому, что у меня уже набралась пара своих фраз, зачатки репертуара. Не превращусь ли я в «колоритного» баристу, который громко приветствует постоянных посетителей, выкрикивая прозвища, которыми сам же их наградил?

— А кто эта девушка? Только что вышла? — внезапно спросил посетитель, выкладывая на прилавок три девственно чистые долларовые бумажки. Новые купюры лежали так плоско, что их даже ногтем было не поддеть.

— Это, — сказал я, царапая прилавок, — моя жена. — После нескольких секунд идиотской возни с долларами я злобно смахнул их с прилавка, поймал два в воздухе и нагнулся за третьим.

— На-армально! — воскликнул посетитель. Я не понял, комментировал ли он по-дружески мою координацию движений или по-хамски — Нину.

— Высший класс, — продолжил он, мягко растягивая гласные в манере среднезападных равнин. — Поздравляю.

Значит, это он все-таки о Нине. Я холодно протянул ему пятьдесят центов сдачи, надеясь, что это завершит наш диалог до того, как он успеет сказать «какая телочка», или что там говорят подобные мужчины в подобных ситуациях.

— Надеюсь, вы скоро помиритесь, — произнес он, взял мелочь и, замешкавшись, бросил одну из двух монет в банку для чаевых. — Извини, друг, — весело добавил он, поймав мой испепеляющий взгляд. — Никак не разберусь, сколько в Нью-Йорке принято оставлять на чай. Я здесь недавно.

Пока он направлял в стакан толстую струю сливок, доводя свой «кофе» до требуемого оттенка слоновой кости, я наконец удостоил его пристального рассмотрения. Мне еще никогда не удавалось собрать меньше информации о человеке, глядя ему в лицо. Крупный розовощекий блондин с копной волос прямиком из воскресных комиксов, он был смехотворно и в то же время непримечательно одет в бежевые брюки так называемого «свободного покроя» и красную трикотажную фуфайку с капюшоном. Хотя я далеко не эксперт по дешевым маркам одежды, я догадался, что брюки куплены в «Олд нэйви», потому что на их боковом кармане были нашиты слова «Олд нэйви», и что фуфайка из «Гэп», потому что на ней полуметровыми буквами было написано «Гэп». Разговорчивый клиент напомнил мне одновременно Джорджа Пеппарда из «Завтрака у Тиффани», и Майкла Йорка из «Кабаре», и Кэри Элвиса из «Принцессы-невесты», то есть, иначе говоря, никого; назовите любого другого актера, зарабатывающего на жизнь изображением белобрысой посредственности, и он подошел бы тоже.

Я скрестил руки на груди.

— Нам нет необходимости, как вы выразились, мириться. Все наши проблемы исключительно внешнего свойства. Но, хоть я и не приветствую вашего подслушивания, спасибо за участие.

— О, спасибо, друг, — ответил он польщенным тоном. Издевается, что ли? Не успел я придумать, что на это сказать, он выставил для рукопожатия здоровенную лапу с растопыренными по-детски пальцами.

— Кайл Свинтон, — представился он. — Мы теперь часто будем видаться.

— Вот как? — Я опасливо протянул руку через прилавок. Он затряс ее с напором и настойчивостью электрической дрели. Я поморщился: одна из беспорочных долларовых купюр Кайла порезала мне палец. — Вам так понравился наш кофе? — Вопрос был идиотский, потому что он еще даже не попробовал свою бурду.

— Нет, — ответил Кайл. — То есть да! Я просто, я еще не… — Он рванулся к переполненному стакану и произвел быстрый глоток, почти укус. — А! Да. Кофе супер. Извините. Я не совсем… я имел в виду, что буду работать прямо через дорогу от вас.

— Прямо через дорогу?

Кайл Свинтон просиял.

— Ну да, я менеджер «Дерганого Джо». Видели, что мы там отгрохали? — Он оскалил зубы в огромной выжидательной улыбке. Его верхние резцы были идеально квадратны. — Начальство прислало меня курировать открытие. Они наконец всерьез берутся за Восточное побережье. Здорово, правда?

Я полагал, что уже раскусил в Кайле кретина, но тут мне подумалось, что на самом деле он изощренный садист. Он серьезно ждал от меня поддержки или специально пришел полюбоваться, как я корчусь в муках?

— Да, — сказал я. — Да, здорово. Мои поздравления. Ну и — удачи.

— Спасибо, чувак. — Это становилось невыносимым. — Извини, не расслышал твое имя.

— Я его не называл. Марк Шарф.

— Супер. А жена?

— Аллегра, — сказал я первое, что пришло мне в голову, и тайком лизнул порезанный палец. — Аллегра Воздвиженская. Аллегра Аристарховна Воздвиженская.

— Ух ты. Это такое азиатское имя? — Кайл заморгал короткими очередями. — Странно, что она не взяла твою фамилию.

— Вера не позволяет, — пояснил я.

— Ух ты!

— Если ее увидишь, обязательно обращайся к ней только по полному имени. Любое другое обращение для нее как пощечина.

Кайл Свинтон замер, насупив брови и беззвучно шевеля губами.

— Всего наилучшего, — пожелал я.

— Ага, — ответил он и в рассеянности вышел.

Знаете, подумал я, мы еще надо всем этим посмеемся. В надвигающемся поединке было что-то мультипликационное: я чувствовал себя зайцем, затеявшим ссору с медведем. Какая сказка с таким началом закончится смертью зайца? У природы своя жестокая логика, но боги комедии были на нашей стороне.

Я взял полотенце и принялся выводить им увеличивающиеся концентрические круги на прилавке, начав с места, где лежали деньги Кайла. Настроение мое внезапно улучшилось и оставалось неплохим, пока я не заметил сквозь матовое стекло французских дверей Нину, проступающую по кусочкам в форме перевернутых букв. Она шла решительной поступью, с пачкой отксеренной пропаганды в руках.


Боевой настрой продержался всего сутки; следующий же день принес с собой катастрофу. Не успев войти в кафе на пересменку, я почувствовал, что что-то не так. Вначале это смутное беспокойство меня обрадовало: я, похоже, выработал шестое чувство благополучия кафе, общее ощущение, где и как все должно быть.

Мысленная инвентаризация не выявила ничего из ряда вон выходящего. Свет горел, но не слишком ярко. Выбор и громкость музыки («Флэйминг липс», тихо) меня вполне устраивали, вазочки на столах ломились от рафинада, чересчур изящная корзинка для мусора пуста (одна скомканная салфетка ее переполняла). Единственными посетителями были отец и дочь, будто катапультированные на семьдесят кварталов к югу от Верхнего Ист-Сайда. Она была одета в розовый сарафан оттенка жевательной резинки и помешивала ложечкой айншпеннер, что благодаря плотности сливок было непросто. Отец выглядел как врач узкого направления, нефролог или френолог. Он не притронулся к своему капучино. В светлеющем кофе медленно утопал атолл пены.

Шла смена Рады, что было очевидно по лежащей на стойке обложкой вверх книге «Ворожба и оборонные заклинания». Едва слышимая суматоха на недокухне выдавала ее месторасположение. Я сделал необходимые шесть шагов, отодвинул бусиничную занавесь и рухнул в ад.

Кухня выглядела так, будто съела сама себя, начиная с самых острых ножей, и тут же вытошнила обратно. Столовые приборы валялись по всему полу. Ведро от швабры восседало на холодильнике рядом с разорванной пачкой хлорки. Рада стояла на коленях в углу, роясь под раковиной. Рядом с ней, не то присев, не то упав, полулежала Нина.

Я не видел ее в таком состоянии с той самой истерики после нашего званого обеда в ноябре. Нинино лицо горело, но прижатая к нему рука была абсолютно бела. Особенно пугало не то, что она сдерживала рыдания, а то, что ей это так хорошо удавалось: единственным звуком, вылетавшим из ее рта, был редкий гортанный клекот, сухой щелк, который можно услышать, набрав «один» на дисковом телефоне.

— Нина, — сказал я. — Господи.

Она едва отреагировала на мое появление. Рада, наоборот, вскочила и ударилась головой о раковину.

— Что за — Рада, ты в порядке? — что здесь происходит? Нина!

Я осторожно отнял женину руку от ее лица и помог ей подняться. Ее закрытый рот принял форму трепещущей тильды. Двойной, как от шин, след помады размазался по правой щеке.

— Я потеряла его, — наконец сказала она. — Рада, пожалуйста, пойди займись посетителями. Спасибо тебе за помощь. Марк… я его потеряла.

— Что потеряла?

Она опять издала свой телефонный щелк. За удалившейся Радой зашуршали бусины.

— Мое обручальное кольцо.

Я тоже однажды потерял свое обручальное кольцо. В нашу брачную ночь. Нина об этом не знала. Мы забронировали последнюю фазу нашего европейского свадебного путешествия в швейцарском городке Монтрё по самой претенциозной причине из всех возможных: я хотел начать нашу совместную жизнь в тени Владимира и Веры Набоковых. Набоковский союз всегда казался мне идеальным — слияние и взаимопоглощение двух равных умов, герметично запечатанных от мирского мусора. Их адресаты, даже близкие, часто не могли с уверенностью сказать, кто стоял за тем или иным письмом: они смыкались в единый почерк, единый голос. Разумеется, не мешало и то, что Вера посвятила всю жизнь продвижению Володи, но не наоборот. [59]

Мы выехали из Вены в пять и планировали добраться до Монтрё к полуночи, но не рассчитали и еле дотянули до Цюриха. Измотанные до предела, мы бросили якорь в выбранном наугад отеле под названием «Baur au Lac», которое нам в нашем медовомесячном слабоумии почудилось невероятно смешным; помнится, мы с Ниной минут десять прыгали по кровати, повторяя «Баралак!» на все лады и с разными акцентами, и хихикали как сумасшедшие. Наш номер выходил окном на озеро и был пышно обставлен в стиле Регентства. Среди других старомодных штрихов в нем имелась прикроватная стойка для костюма, что-то вроде распятия в метр высотой с подогреваемым прессом для брюк и выложенной фетром чашечкой для часов и запонок. Ни тех ни других у меня не было, но я с упертостью крохобора твердо решил воспользоваться всеми услугами отеля. Я снял обручальное кольцо — все еще довольно непривычный объект — и положил его в чашечку.

Облаченная в пиджак, стойка выглядела как присевший в углу злодей. В ту ночь я все время ловил этот силуэт краем глаза во время странного, медленного, болтливого секса с Ниной. Любой паре, годами жившей вместе до свадьбы, не вполне понятно, должно ли и как именно должно изменение юридического статуса выражаться в постели: верите ли, все еще существует атавистический порыв сделать что-то новое. Мы разрешили данную проблему, обсудив ее — в этих же выражениях — во время секса.

Понятное дело, мы выписались из отеля, а кольцо осталось в чашечке. Факт этот я осознал примерно в десяти милях от Монтрё и, как большинство мужчин, сразу же пришел в ужас не от самой потери, а от того, как Нина может на нее среагировать. Я решил ничего ей не говорить, пока у меня не появится возможность позвонить в «Baur au Lac» («Баралак!») и убедиться, что кольцо у них. Как только мы зарегистрировались в «Монтрё-палас», я уговорил Нину сходить разведать, что предлагает приютившийся в бельэтаже спа, и бросился к телефону. Невыносимо вежливый мужской голос ответил по-английски.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я останавливался у вас прошлой ночью, номер сто двадцать два. Кажется, я забыл обручальное кольцо у кровати.

— Какая досада, — ответил голос. — Не могли бы вы описать кольцо?

— Тонкое, — сказал я. — Платиновое. Не блестящее. Скорее матовое.

— Замечательное, судя по всему, кольцо.

Пока я пытался вычислить градус сарказма в голосе клерка, моему вниманию представили небольшую радиопьесу. Клерк подозвал кого-то еще, скорее всего горничную, и пересказал мое положение на пулеметном французском; как обычно, я уловил «америкэн». Затем послышалось удаляющееся шарканье мягких подошв о ковер, оно же в обратном направлении, виноватое бормотание, звенящее «Сет импосибль!» клерка, более быстрое и более напористое шарканье и, наконец, триумфальный вскрик.

— Ваше кольцо у нас, сэр, — сообщил заметно запыхавшийся клерк. — И оно так же прекрасно, как я его себе представлял.

Вернулась жена, нагруженная брошюрами про йогуртовые маски и аюрведический массаж, и я чуть было не раскололся, когда в голову мне пришел еще один план. Я придумал какое-то ЧП, в котором участвовали Вик Фиоретти и срочная выплата тюремного залога, убедил Нину сходить на самую длинную процедуру в спа — «реминерализирующая грязевая ванна, два освежающих пилинга и сеанс рейки», — поехал в Цюрих, забрал кольцо, пофлиртовал с горничной и вернулся обратно. В номер я вбежал за пять минут до раскрасневшейся и благоухающей Нины. С годами эти два часа неистового одинокого слалома по швейцарским шоссе втайне стали моим любимым воспоминанием нашего медового месяца. Не думаю, что когда-либо ощущал себя более влюбленным, чем тогда, вопя на светофоры на набережной Генерала Гизана.

И вот: Нина, в разгромленной недокухне «Кольшицкого», на кончике каждого пальца по холмику хлорки.

— Найдем, — сказал я. — Если оно здесь, то найдется. А если нет — тоже не трагедия. Это просто кольцо. Означающее. Означаемое по-прежнему с нами.

— Заткнись, — ответила Нина. — Когда ты потерял свое, небось волновался.

— Когда это я терял свое?

— Когда ездил за ним в Цюрих и обратно.

Я, должно быть, выглядел настолько потрясенным, что Нина даже чуть усмехнулась.

— Дорогой, спа-центр находился прямо над гаражом. Я видела, как ты оттуда рванул. И позже вернулся. Пойман с поличным.

— Виноват. Хорошо. Давай поищем. — Я встал на колени и стал щуриться на кафель. Каждое темное пятно, каждое светлое пятно, каждое пустое место было им. Кольцо — такая страшно элементарная вещь.

— Куда оно закатилось? Если бы…

— Только не говори: «Если бы я был обручальным кольцом, где бы я был?»

— Ты знаешь, — выдавил я после паузы. — А это ведь для меня приятное воспоминание, та поездка в Цюрих.

— Потому что у нее счастливый конец. Подожди. У нее счастливый конец, правда ведь? Ты не купил новое кольцо?

— Ага, я уже на седьмом. Это, например, сделано из крашеной медной проволоки. Ну разумеется, нет! Господи.

— Все равно. Ты мне наврал. В наш медовый месяц.

— Оно туда не могло попасть? — Я указал на щель между полом и дверью туалета.

— Оно могло попасть куда угодно. Оно покатилось.

Иногда мне казалось, что было бы гораздо лучше, если бы Нина перестала сдерживаться. Ей бы полегчало, ей-богу. Она стала такая крохотная последнее время, худая, ломкая — и так тихо кипела проглоченными словами, заморганными слезами, просроченными обидами.

Я обнял ее. Я обнял ее еще крепче, и она наконец разрыдалась.

— Ненавижу. Марк, я ненавижу это место. Здесь все не так. Все — вся его геометрия, все неправильно. Я знала, что это… Марк, это ужасно — я не могу здесь больше находиться. Это чертово кафе забрало мое кольцо и — боже, боже. Как все плохо.

— Ну что ты… подумаешь, кольцо.

— Все. Его унесло. Кафе его выпило.

— В смысле? Думаешь, ты могла уронить его в раковину?

— Я не знаю. Я готовила… готовила этот чертов свекольный салат и надела резиновые перчатки. Потом их сняла. Тогда и… почувствовала, как оно соскользнуло вместе с перчаткой и просто… Я даже слышала, как оно ударилось о кафель и покатилось. Недалеко. Это чертово…

— Оно здесь. Мы его найдем.

— Нет, не найдем. Не найдем, не найдем, не найдем.


«Джезва Дерганого Джо» вероломно открылась в День Труда. [60] В то утро, когда его чудовищные кофеварки выхаркнули свои первые унции пережаренного эспрессо, город был пуст; по Фуллертон-стрит разве что перекати-поле не носились под закадровую губную гармошку. Рада в «Кольшицком» жевала имбирные ириски и занималась йогой прямо за стойкой до четырех часов, когда я посчитал деньги в кассе (43 доллара 75 центов) и велел ей закрываться. На следующий день Нижний Ист-Сайд проснулся с гудящей от празднования труда головой — и «Джо» был тут как тут, подмигивая своей пошлой неоновой вывеской и как бы говоря: «А чё? Я тут годами кофе варю».

Люди — овцы! лемминги! — на это мошенничество купились. К полудню среды очередь к «Джо» торчала из дверей. Мы в этот день заработали 67 долларов. Стоя над бесплодной кассой с коротким толстым ключом в руке — ключом к ежевечернему горю, — я опять вспомнил полный провал нашего ступ-сэйла. Неужели мы снова переоценили утонченность наших посетителей? Неужели они приняли наше уважение к их хорошему вкусу за его противоположность — за снобизм?

Дальше унижения пошли одно за другим. В четверг я заметил, как один из наших самых верных постоянных посетителей, Для-Тебя-Архитектор-Для-Меня-Террорист (Нина однажды видела его изучающим чертеж здания), украдкой заскочил в «Джо», закрыв лицо журналом. В пятницу студенточка, с трудом упакованная в белые бриджи, попросила фундучный мокка с малиновым сиропом. Когда Рада ответила: «Мы не продаем ароматизированный кофе», ароматизировав слово «ароматизированный» именно такой дозой высокомерия, как я ее учил, посетительница громко заявила: «А в кафе напротив небось есть фундучный кофе». «Не сомневаюсь», — сказала Рада. Я никогда еще так ею не гордился.

В субботу к нам забрел обрюзгший обыватель с испещренным логотипами пластиковым стаканчиком Джоева пой ла и попросился в туалет. «Вам, полагаю, нужно место, чтобы избавиться от этого», — улыбнулась Нина, показывая на стаканчик (я услышал эту историю в воскресенье в пересказе Рады). К понедельнику наш запас задиристых ответов иссяк. Я был готов к худшему, но не думал, что перемена будет настолько внезапной и наглядной: мы потеряли половину оборота за одну неделю. Я выстроил оптимистическую теорию, что наше положение вот-вот поправят вернувшиеся из Хэмптонов дачники. Следующая неделя ее опровергла.

Так как поток посетителей продолжал истощаться — ручеек, протекающий кран, китайская пытка, — у нас появилась новая проблема: чем занять себя во время бесконечных периодов бездействия. Неожиданный избыток времени сбивал с толку. Вселенная, которая обычно брала время у нас с рук по приемлемой расценке, вдруг разгрузила целый самосвал этого добра у нашей двери и потребовала возврата денег. После суетного лета мы купались во времени. Его было некуда девать. Час: теперь с двадцатью дополнительными минутами!

Я принес в кафе свой «Мак» с монитором на гусиной шее [61] и установил его на прилавке рядом с кассой, убедив себя, что буду пользоваться им для бухгалтерского учета и даже иногда пописывать. Вращающийся экран был виден посетителям, поэтому в моменты затишья он переключался на галерею аппетитных слайдов: корзинка новорожденных круассанов, нежащихся в маслянистом свете; капля капучинной пены с коричневой кромкой, спускающаяся по белому боку чашки. Впоследствии я стал проводить большую часть своей смены, уставившись на эти фотографии. Картинки успокоительно плыли и растворялись друг в друге, и мозг мой был чище, чем у медитирующего монаха, и пустее, чем комната передо мной. Все, кто просидел хоть день под флуоресцентным офисным освещением, знают, что стазис изнуряет гораздо сильнее суеты. По-настоящему заниматься чем-то, обнаружил я, можно, только когда ты занят чем-то еще.

Унаследовав сокровищницу гиперобесцененного, никчемного времени, сперва мы пытались хотя бы потратить его с достоинством. Я временно превратился в страстного поклонника кроссвордов в «Таймс». Отдельные кроссворды не так уж мне нравились, но меня завораживал еженедельный оборот их метацикла, неумолимый марш от ленивой разминки извилин до воскресного садистского совершенства — и позорный откат назад к простоте в следующий понедельник. [62] Оно смахивало на «Цветы для Алджернона», это мерное возгорание и притупление интеллекта.

Впрочем, стоило мне пройти через несколько таких циклов, как чары развеялись. Сквозь черно-белую решетку, как назойливые мини-кошмары, совали мордочки одни и те же куцые слова — алоэ, флан, эон, Оно; должно быть, существует целый пласт населения, знающий Брайана Ино исключительно как ответ в кроссворде. Хуже того, каламбурные «длинные» ответы, когда их удавалось наконец расшифровать, прекратили доставлять какое-либо удовольствие. Было нечто непристойное в трате реальной умственной энергии на то, чтобы в конце концов узнать, что «История мести бюрократа?» (о, этот кокетливый вопросительный знак!) — это «Параграф Монте Кристо».

Нина убивала время более эффективно. Она стала читать толстые романы из тех, что начинаются с диаграммы семейного древа. Пару раз вечерами, приходя сменить Нину на мостике нашего корабля-призрака, я замечал, как она тайно строчит в чем-то подозрительно похожем на дневник. Это настолько не вязалось с Нининым характером, что я отмел эту мысль. К тому же, если бы Нина действительно вела дневник, меня бы враз (еще один кроссвордный старожил: враз) сглодала зависть. Сама идея, что у нее хватает умственных ресурсов для писанины — добровольной и «в стол», без надежды на публикацию, без жалких даже пятидесяти баксов гонорара от «Киркуса» в качестве пряника, — представала нечаянным оскорблением. Или, наоборот, намеренным? Боже мой, а вдруг она таким образом намекает на мою праздность? И что она там вообще пишет?

Хотя моим единственным желанием после десяти часов парализующей не-работы в тихом, как музей, «Кольшицком» было свалиться в постель, врубить один из десятка каналов, показывающих «Закон и порядок», и задремать к моменту, когда «полиция, расследующая преступления» передает дело «прокуратуре, осуждающей преступников», [63] я заставил себя вернуться к литературному творчеству. Я перечитал свои наброски к давешней поэме про Троцкого в Нью-Йорке и с омерзением их отложил. Я задался целью сочинить сонет в палиндромах, но замухлевал и скис уже на пятой строке:

Мрак карм
Лег на храм: архангел
Луну сунул
За паз —
Уху.

В результате я решил просто оформить свои насущные фрустрации в виде дневника. Результат — калейдоскоп из осколков фраз и кровожадных каракулей — был страшен. Я «писал» рывками и урывками, обычно прямо перед сном, редко утруждаясь закончить мысль или даже выудить ее из общей мозговой каши. Попытки найти логику в моей собственной логорее всего день спустя напоминали чтение финальной позиции в чужой игре «Эрудит». Помню фразу «ПЯЛЯСЬ В ВОПЯЩЕЕ НИЧТО», а также запись, которая целиком читалась: «В ЖОПУ КАЧЕСТВО! АКИНА-ГРО ®». Последнее слово, как я потом вычислил, являлось «органикой» наоборот, но я в жизни не вспомню, зачем или для чего я его перевернул. Проект с дневником истощил себя за две недели, придя к неэлегантному концу со словом «FIN» и неряшливо заштрихованным рисунком длинного мужского члена, завязанного в узел. Ни одной строчки из него не пробралось в текст, который вы сейчас читаете; но сам дневник является полезным образчиком медленно вскипающего безумия того месяца, и я часто заглядываю в него, печатая этот, гораздо более уравновешенный, отчет.

Окоротив амбиции, я поклялся воскресить свои коматозные отношения с «Киркусом» и взять несколько новых книг на рецензию. У них и без меня хватало добровольцев, но Алекс Блюц, наверняка движимый чувством вины за свое манкирование обязанностями клиента, прислал мне пару малопопулярных томиков. Пока за окном жух сентябрь, я вяло тщился вчитаться в «Зимнюю колыбельную», преждевременные мемуары двадцатилетнего Левы Гуткина. Гуткину повезло родиться за шесть лет до родительского переезда в США, а не через год после, что дало ему шанс раздуть расплывчатые картинки своего русского младенчества на пятьсот страниц плавной, искусной и абсолютно фальшивой прозы. Дойдя до главы, в которой расцветала средь мук советских песочниц первая любовь юного Левы («Наташка-какашка!» — заорал Димон, тыча в нее пальцем. Соленая вода собралась в два сверкающих озерца на краях ее нижних век; Наталья опустила голову, что помогло слезам перевалить через густой, забор ресниц), я перестал верить, что он когда-либо был в России — или ребенком. Вообще, как можно писать детские мемуары? Я ничего о себе не помнил лет до десяти. Последнее время я мало что помнил о жизни до «Кольшицкого».

Еще в июле я бы быстро поставил господина Гуткина на место, но сейчас я удивительным образом чувствовал себя недостаточно компетентным для рецензии. Не то чтобы я был незнаком с темой или так к ней близок, чтобы в моей руке дрогнул скальпель; меня элементарно пристыдил сам объем книги. Гуткин был писателем, скорее всего плохим, но безоговорочно писателем — человеком, который с утра садился за стол и писал. Для того чтобы в этом убедиться, не нужно было даже читать «Зимнюю колыбельную», можно было просто взвесить ее в руке. Одно это внезапно стало казаться мне великим достижением. Что я о нем знаю и кто я такой, чтобы его осуждать?

Однажды мне настолько надоело пялиться в вопящее ничто, что я решил изучить наши финансы — задача, которую я по-детски откладывал месяцами. После явления народу «Дерганого Джо» мы зарабатывали ровно столько, чтобы впритык покрыть расходы на аренду, продукты и Раду. При условии, что прохладный октябрь приободрит оборот, а мы с Ниной будем продолжать работать по десять часов в день, «Кольшицкий» выглядел вполне окупаемой некоммерческой организацией.

Я сообщил о своих подсчетах Нине тем же вечером. В ответ она молча налила себе хересу. (Мы недавно перешли с «Лилли-Пилли» на шестидолларовый «Харвис Бристол Крим», вопреки жалобам Нины на то, что эта марка заставляет ее думать о бреющемся Харви Вайнстайне. [64])

— А если оборот не увеличится? — наконец спросила она.

— Увеличится. Если нет, то мы будем терять где-то по три тысячи в месяц.

— А если мы наймем еще двух человек и найдем себе настоящие работы?

Я с удивлением посмотрел на Нину.

— Гипотетически?

— Разумеется.

— Давай посмотрим. Наш бюджет на штат увеличится в три раза, так что всего ежемесячные расходы поднимутся до двадцати четырех тысяч долларов. Значит, если мы хотим держать кафе как хобби, нам придется вкладывать в него по девять тысяч в месяц. Это сумасшествие. Кроме того, куда делся честный труд и все такое?

— Куда делся честный труд? — Нина с сардонической усмешкой скрестила руки на груди. — Я не знаю, хм, хороший вопрос. Давай спросим кого-нибудь, кто не взял ни одной утренней смены — в которую, как тебе известно, иногда приходится немного поработать — за три недели. Кого-нибудь, чья предыдущая должность — чтец на полставки.

— Я понял, — сказал я. — Извини. Я буду работать по утрам всю следующую неделю.

На первый взгляд я был идеальным мужем. Впрочем, если бы Нина знала, что таится за моим спокойствием, она наверняка предпочла бы вопли и опрокидывание столов.

За два месяца, прошедших с открытия «Кольшицкого», мы не провели и десяти часов порознь. Постоянная близость начинала меня изматывать. Я не устал от Нины, боже упаси. Я устал от себя самого в приложении к Нине: сожитель, совладелец, соучастник, соратник. Все это со-со-со. Однако одна клаустрофобия едва ли была достаточным поводом для бунта. Поэтому каждый раз, когда моя жена была не права, как, например, сейчас, по мне растекалось странное удовлетворенное тепло. Я получал кредит, который смогу обналичить в будущем, — кредит недоверия. Индульгенцию на не совершенные грехи. Приняв эту бесчеловечную точку зрения, я мог быть милосердным и всепрощающим — до поры до времени.


Нинина кампания по распространению листовок, вышедших уже в третий тираж, тем временем не приносила особых результатов. Народного движения против «Джо» что-то не собиралось. Тем не менее Нина продолжала ежедневно кружить по району, стуча кулачками в соседские двери с упорством евангелиста. Я нехотя присоединился к ней на пару вылазок, скорее из беспокойства за ее безопасность. В «Синем чулке», древнем левацком книжном на Аллен-стрит, Нина вначале нашла заинтересованных слушателей: сочетание горящих глаз и бледных ксерокопий, должно быть, смотрелось для них ностальгически неотразимо. Увы, все расклеилось, когда один из продавцов предложил расширить рамки протеста и включить в него «всех корпоративных джентрификаторов, например, „Кошинского“ — или как его», и Нина густо покраснела. Мне удалось кое-как отбиться от синих чулков, объяснив, что Кольшицкий — это имя малоизвестного анархиста.

Наш собственный квартал нас тоже не особенно поддерживал. После того как я отказался сопроводить ее к гадалке, Нина пошла одна и вернулась слегка ошеломленной. «Что там произошло?» — спросил я. «Ну, — сказала Нина, — ее не уговорить. Но в свете наступающих событий это явно не главная моя проблема». Хозяин магазина оптики, красивый серб с трагическими бровями, вдумчиво изучил листовку сквозь очки «Катлер энд Гросс». «Я не могу обнаружить, — сказал он на своем неестественном, но безукоризненном английском, — никаких нарушений этики со стороны вашего конкурента. За исключением одного кардинального недостатка — он не является вами».

Вдобавок к прочему Кайл Свинтон, управляющий «Дерганым Джо», портил все своим до отвращения джентльменским поведением. Он взял манеру захаживать в «Кольшицкий» почти каждый день, обычно за шоколадным круассаном, и чавкать им прямо у стойки. Через пару укусов, когда толстые губы его были обметаны маслянистой крошкой, он разлеплял их для елейного комплимента нашей выпечке: «Они такие… художественные. Ну, вы можете себе позволить. Нам-то, хошь не хошь, надо сбыть сотню этих малюток к полудню». Видел я его малюток. Их приносил по утрам аист в виде развозного фургона — классические американские плюшки, надутые и безвкусные, пахнущие цифрами.

Дело было, конечно, не в круассанах. То, что Кайл запал, как он сам выразился бы, на Нину, было понятно почти с его первого визита — когда он придержал дверь ей, идущей на тропу войны с «Дерганым Джо». Это стало еще очевиднее сейчас, когда сам Свинтон наконец осознал свой недуг и начал предпринимать смехотворные попытки его скрыть. «А… как дела у твоей жены?» — спрашивал он на Нининых выходных нарочито рассеянным голосом, поднимающимся до фальцетного взвизга. Его бесцветные глаза фокусировались на особенно занимательной царапине в поверхности прилавка; его уши горели как сигнальные огни на крыльях самолета. В исполнении человека свинтоновского роста и объема такая детсадовская застенчивость выглядела непристойно. Если же Нина была в кафе, его подход не менялся: «А… как у тебя дела?» с последующей паузой и новым приступом интереса к прилавку. Я старался не особенно анализировать реакцию Нины на эту ерунду. К счастью, на вид она оставалась в рамках ее обычного вежливого безразличия к мужскому вниманию.

Положение стало еще более мучительным, когда Кайл вычислил, что мы «умные», и решил, что будет правильно и по-соседски спрашивать у нас время от времени совета. В основном его вопросы вращались вокруг труднодоступных ему манхэттенских реалий. «А-а, понял», — кивал он в ответ, когда Нина терпеливо объясняла ему, где находится и на что похожа Трайбека. [65]«Это как Флэтс в Кливленде. Там ничего не было, одни, типа, сгоревшие склады. А теперь открыли „Планету Голливуд“». Иногда он беспечно пересекал черту дозволенного и заводил разговор о бизнесе. Однажды притащил, поверите ли, листовку.

— Вот, ребята, у вас же есть опыт в этом деле, — сказал он, доставая ее из кармана и разглаживая на прилавке. Если это был сарказм, то он был тонок и безупречно подан, вследствие чего я заключил, что это не был сарказм. — Что думаете?

Листовка, цветная и глянцевая, рекламировала серию концертов. Описания выступающих групп были явно присланы самими музыкантами.

> КОФЕЙНЯ «ДЕРГАНЫЙ ДЖО»

> ПРЕДСТАВЛЯЕТ «ГАМ ПО ЧЕТВЕРГАМ»

> 28 сентября: «Лады и колки» задушевное многоголосье

> 5 октября: «Етись-колотись» спид-панк-скоморохи

> 12 октября: Джефф «Гитара» Эллиот редкое сольное выступление!

> 19 октября: «Все твое — мое» кислотный гараж

> 26 октября: «Последний „Галуаз“ Бельмондо» астрально-инструментальный ансамбль

> 2 ноября: Дженнифер Базилик (Лос-Анджелес) авторская песня

> 9 ноября: Кен Зоан психоделикатес

> 16 ноября: Эму Пола Уэйджмана джаз

> 23 ноября: «Парниковый дефект» песни экологического протеста

> 30 ноября: Джошуа «Джа» Ветцлер расслабон в стиле реггетон

Меня поразила не столько эклектичность списка, сколько факт, что все четверги вплоть до конца ноября — включая День Благодарения — были уже забронированы без единого пробела. Нине, должно быть, пришло в голову то же самое.

— Надо же, — сказала она, возвращая листок Кайлу. — Какой вы организованный.

Свинтон покраснел. В его мире это явно была наивысшая похвала.

— Я хотел написать «Гам по 4-Гам», с цифрой, типа как в рэпе, но начальство сказало, что так никто не поймет, — промямлил он, глядя на Нинины туфли. — А вы что думаете? Люди поймут, о каком дне недели речь? А «Гам» — понятно вообще, что это шум-гам, а не бабл-гам? Может, взять и на субботу все перенести? Там все просто. «Субботы без заботы». А по четвергам тогда что?

— «Лингам по четвергам», — предложил я. — Вечер для взрослых. — Это, похоже, смутило Кайла, что в свою очередь страшно обрадовало вашего покорного слугу. Маленькие победы, знаете ли. Я попытался поймать взгляд Нины за спиной у Свинтона; но вместо того, чтобы подмигнуть и закатить глаза синхронно со мной, она лишь мимолетно нахмурилась и заговорила с Кайлом. Выбирая сторону. Примыкая к победителю.

— Не стоит слишком увлекаться каламбурами, — мягко сказала она, — Иначе теряется фокус. Дает людям слишком много материала для переработки. Я думаю, что «Гам по четвергам» — это все, что вам нужно. — Нет, вы слышали эту женщину?

— Супер! — Ненавистное лицо Кайла просветлело. — Спасибо огромное. Ничего, если я оставлю пару копий у вас на подоконнике? Чисто по-соседски? А вы, конечно, можете положить свои листовки у меня.

— Это не самая лучшая… — начал я.

— Конечно, — беззаботно перебила Нина. — Пожалуйста.

— Нина! — сказал я достаточно громко, чтобы мой мучитель меня услышал. — Как ни печально в этом сознаваться, мы все-таки в том же бизнесе, что и «Дрыгающийся Джо».

— Ребят, да ничего страшного, если не хотите, — встрял Кайл. — Я прекрасно понимаю. Я просто подумал, живая музыка на квартале — это же для всех хорошо.

— Особенно если торговать берушами, — сказал я и захлопнул за собой дверь.

Ну, не совсем. Во-первых, я придумал этот ответ через полтора часа, пересказывая весь инцидент бармену с бачками в «Поле», а во-вторых, стеклянная дверь «Кольшицкого» не хлопала, как бы сильно ты ее ни дергал; она медленно затворялась с растерянным шипением спускающейся шины.


Несмотря на мой демарш, идея устроить в «Кольшицком» некую культурную программу подлежала дальнейшему рассмотрению. Если мы не могли выкроить себе нишу слева от «Дерганого Джо», возможно, стоило копнуть справа.

— Над чем сейчас работает София? — спросил я Нину на следующий день. Она начинала свою смену; я заканчивал свою, последние два часа которой состояли из игры в «Эрудит» с Радой. Та попыталась выложить на доске слово «юзуевый», в значении «со вкусом юзу», и всерьез расстроилась, когда я ей этого не позволил.

Нина недоверчиво взглянула на меня. В проявлениях интереса к ее друзьям-художникам я раньше замечен не был.

— Над чем-то мексиканским, — ответила она осторожно.

София, номинально фотограф, на самом деле принадлежала к таинственной породе профессиональных получателей грантов — людей, которые всегда либо вот-вот уедут, либо только что вернулись из полностью субсидированного путешествия в экзотические края. Собственно фотографии, которые она из этих странствий привозила, отдавали раздраженной нетерпеливостью: пара размазанных темнокожих лиц, овечкин зад, крупные планы волосатых овощей с местного рынка.

— Прекрасно! Давай устроим ее выставку в кафе! Подадим вино — не думаю, что нам нужна лицензия, если не брать за него деньги… О: мексиканское вино! Ты не знаешь, Мексика производит вино? Не важно, все прекрасно получится.

Нина позвонила Софии, немного поболтала, повесила трубку и покачала головой.

— Мда. Не знаю, насколько нам это подойдет. Ее проект называется «Я и канализация Мехико-Сити».

— Привет, Нина, — вступила Рада. — Можно сказать «у этого юзу юзуевый вкус?»

— Не в «Эрудите». А как насчет Лидии? У нее есть великолепные работы, можно пару одолжить.

Теперь наступила моя очередь сомневаться. У Лидии, нашей давней гостьи, только что прошла успешнейшая выставка в галерее ее бойфренда Фукса под названием «Ол фактори», или «Фабрика сов». Она купила где-то целый фургон алебастровых сов, предназначенных для отпугивания грызунов от грядок, вкрутила им в глаза лазерные указки, расставила их с равными интервалами по периметру всех четырех стен галереи и включила аппарат для производства сухого льда, в едком дыму которого проступили лазерные лучи, делящие зал на равные квадраты. В центральном квадрате работал повернутый кверху индустриальный вентилятор, на решетке которого трепетали полоски свежего бекона. Бекон периодически отрывался, возносился к потолку на столбе воздуха из вентилятора и шлепался на пол под жадными взглядами сов. Задание подбирать и заменять оторвавшиеся куски мяса досталось стажеру Лидии, он же смотритель галереи. К концу первого вечера, в полном соответствии с планом, зал заполнила всепроникающая вонь азота и тающего свиного жира.

— Ay нее есть какие-нибудь работы без ольфакторного элемента? — спросил я. — И без сов?

— Конечно. Она сейчас занимается одним проектом с черепами… — Нина, должно быть, поймала мой полный ужаса взгляд, — нет-нет, ничего мрачного, это веселые черепа. Ну, карнавальные, Диа де лос Муэртос [66] и все такое. Иронические черепа. Это сейчас очень актуально. Черепа — это новые рога.

— Я думал, что рога — это новые черепа.

— Они чередуются.

— Ага. Еще кого-нибудь можешь предложить?

— Ну слушай, а какого черта ты вообще хочешь увидеть? — вспыхнула Нина. — Фотографии младенцев? Котиков? «Ворот» в Центральном парке? [67]«Мой семестр за границей»? Уж извини, что работы моих друзей недостаточно пошлы, чтобы висеть в этом идиотском кафе.

— Во-первых, я возмущен твоей низкой оценкой умственных способностей нашего кафе. Во-вторых, а как насчет твоих фотографий? «Нижнего Востока»?

Нина посмотрела на меня искоса.

— Хм. Не знаю. Я надеялась показать их у Фредерика. А не совать прямо в лицо сфотографированным…

— Ничего страшного. Вообще идеально. Это будет читаться как соседская взаимоподдержка.

— Давайте-давайте, — сказала Рада. — Покажите всем, что вы тоже местные.

— Вот именно! И эта выставка не будет приторной или покровительственной, потому что сами портреты настолько… — Я запнулся в поисках правильного слова. Выбирая лучший портрет из каждой фотосессии, Нина всегда останавливалась на самом колоритном: она не хотела, чтобы ее герои выглядели как «типажи». В результате большинство местных предпринимателей выглядели довольно гротескно, — …честные.

— Спасибо. Спасибо вам, — разулыбалась Нина. — Ой, а еще можно, например, распечатать открытки с портретом каждого предпринимателя, раскидать их в их собственных магазинах и подписать чем-нибудь вроде: «Встретимся в „Кольшицком“, Фуллертон-стрит, 158».

Идея мне не понравилась. Она требовала слишком многосторонних переговоров.

— Может, попробовать наоборот? Напечатать открытки с адресами других мест и раздавать их у нас?

— Ты прав. Это менее интересно, но разумнее.

— А как насчет живой музыки? — внезапно спросила Рада.

— Ага, — усмехнулся я. — Может быть, Дженнифер Базилик перейдет дорогу и сыграет у нас второй сет.

— Да что там, — подкинула Нина мне в тон, — давай уж пригласим Фиоретти для еженедельных выступлений.

— Только не называй его «почетным гостем», — добавил я. — Он сюда жить въедет.

— Я раньше тоже пела в группе, — начала Рада. — И… секунду, чего-о? Вы знаете Виктора Фиоретти?

Нина и я молча воззрились на нее. Вик — никто не называл его Виктором, сколько я его знал — был моим частным позором. Его имя в Радиных устах звучало, как если бы прохожий на улице зачитал мне мой номер паспорта.

— Всего лет пятнадцать, — выдавил я после паузы. — А что? Вы с ним друзья?

— Если бы! — сказала Рада и захихикала как школьница. Когда она наконец соблаговолила объяснить происходящее, я узнал несколько любопытнейших новых фактов.

Оказывается, Вик быстро становился своего рода местной знаменитостью. За зиму он наконец-то сделал то, чем угрожал еще с колледжа, и записал — предположительно на четырехдорожечный магнитофон, купленный на занятые у меня 300 долларов, — альбом «Чисто Фиореттически», который он затем «выпустил», нарезав несколько сотен дисков и продавая их на своих выступлениях. Один диск попал в руки Саше Фрер-Джонсу, рок-рецензенту в журнале «Нью-Йоркер» (работа сродни балетному критику в журнале «Стволы и пули»). Фрер-Джонс невероятно впечатлился и написал о нем в своем блоге, назвав Вика «звуковым аналогом Генри Дарджера». [68] Другие влиятельные блоги подхватили зачин и принялись остервенело обсуждать психическое здоровье Вика; при этом «Питчфорк» провозглашал его безумным гением, а «Поп-Мэттерс» — хитрым шарлатаном. К тому времени, когда эта дискуссия иссякла, у Фиоретти появилась орда новых слушателей, на которых он никогда не рассчитывал: аспиранты, журналисты, мистики, галеристы, старые богемщики из тех, что терпеть не могут рок, но делают исключение для Тома Уэйтса и Леонарда Коэна, и просто подсевшие на «аутентичность» во всех ее проявлениях, вроде Рады. Короче говоря, он окончательно избавился от бремени конкуренции с настоящими музыкантами и был вознесен в еще более щадящие кущи ар-брют.

— Сейчас, — сказала Рада, роясь у себя в рюкзаке. — У меня, по-моему, даже альбом с собой.

Альбом, конечно же, нашелся. Это был кустарный компакт-диск в стандартной коробке, с одностраничной обложкой, украшенной рисунком ракеты и неаккуратно вырезанным из журнала портретом Кондолизы Райс. Сам диск тоже был весь размалеван фломастером. Среди названий едва ли не двадцати песен, перечисленных на внутренней стороне обложки, имелись «Цап-царап», «Аборт вешалкой», «Манифест Ебанько», «Стильный кризис», «К.Ш.», «Смегма, часть И» и «Кишечничек».

Я сжал эту чушь в руке, и меня внезапно захлестнул секундный, но неудержимый пароксизм ярости. В этих названиях не было и следа от старого — то бишь юного — Вика, ни остроумия, ни юмора, ни пульса, одна отвратная и скорее всего излечимая регрессия в анальную стадию. И люди это покупали? Люди этим восхищались? Неужели весь мир действительно, как выразилась Нина прошлой осенью, застрял в пятом классе?

— Ой, ой, осторожно, — сказала Рада. Я опустил взгляд и увидел трещину на коробке от диска, ползущую от моего большого пальца к краю. — Когда-нибудь это будет раритетом.

— Когда-нибудь это будет вещдоком, — пробормотал я, возвращая ей диск. — Господи. Когда он зайдет в следующий раз, я даже не знаю, как на него смотреть. Не говоря уже от том, что ему сказать.

— Почему бы тебе сначала не послушать альбом? — предложила Нина. — Может, после этого будет что сказать.

— А он здесь бывает? — Рада практически подпрыгнула на месте.

— Да каждую неделю. Просто не по вечерам.

На этом Рада потребовала одну двойную смену раз в неделю. Хоть в чем-то искусство Вика оказалось полезным.


На остаток сентября наши жизни, месяцами бывшие в полном симбиозе, приятно разделились; извечное со-со-со рассосалось. По утрам, пока я наливал качественный кофе горстке лоялистов, не соблазнившихся на «Дерганого Джо», моя жена лавировала по Нолите и Челси в поисках рамок и ватмана. По вечерам я мог спокойно валяться дома и листать дрянные журналы, пока Нина обзванивала полузабытых знакомых и верещала об открытии выставки и о том, кто на него придет. Она распечатала несколько показательных кадров в виде открыток и разослала их по газетам и глянцу. Она даже сделала эскиз слегка вызывающего плаката для выставки: названия мелких местных магазинчиков, исполненные шрифтами известных международных брендов. «Элитный мех Зины», например, был сделан под «Эрменеджильдо Зенья», а «Носки на Ривингтон» (индийский мальчик с раскладным столом) под «Нарсиско Родригес». Там были и другие, которых я не узнал. Наше собственное кафе «Кольшицкий», ближе к низу листа, выглядело как логотип Кельвина Кляйна.

Мне страшно нравилось снова видеть Нину такой лучащейся, такой непринужденно самодостаточной. Посмотрела бы на нее сейчас Ки Ляу, подумал я. К сожалению, мать и дочь практически не разговаривали. С момента их часового телефонного разговора прошлой осенью Нина упомянула ее всего один раз — чтобы отговорить меня от идеи пригласить Ки на открытие кафе.

Затем я подумал, почему бы мне не позвонить Ки самому и не рассказать ей о выставке.

Еще лучше — пригласить ее на открытие.

Погодите. Выслушайте меня. Приглашение, конечно же, было бы чисто символическим. Если старшая Ляу не сумела преодолеть двадцать кварталов, чтобы добраться до первого и последнего вернисажа Нины в Вильямсбурге, было понятно, что она не потрудится пересечь три временные зоны, чтобы увидеть, как ее все еще обиженная дочь выставляется среди кофемолок и кофеварок. Мой звонок стал бы меткой оплеухой, безупречно замаскированной под реверанс, — как гостинцы от Ки, чаще выражающие презрение, чем привязанность. Поднять трубку и дать ей знать, что Нина счастлива, независима и занимается любимым делом — со мной. Что-что вы сказали? Слишком заняты? Ну да, ну да, мы так и думали. Какая жалость.

Меня останавливало одно. Ки думала, что мы спонсируем кафе в порядке легкого каприза, а не потеем за его стойкой. Она также не знала, что это ее деньги, хоть и в третьей степени отдаления (квартира, займ, инвестиционный фонд), поддерживают наше предприятие. Мне нужна была правдоподобная теория, объясняющая нашу связь с «Кольшицким».

Правильная ложь, когда я ее наконец нащупал, была столь проста и гениальна, что я заухмылялся так, как будто она была правдой. В параллельной вселенной, отпочковавшейся от нашей где-то в июне, я писал книгу о Георге Кольшицком: казаке, путешественнике, герое войны, предпринимателе, провидце. Книга называлась «Кольшицкий: куролес, изменивший Европу». Более того, я уже успел ее продать, незаконченную, за шестизначный аванс. Часть которого мы затем, повинуясь минутной прихоти, инвестировали в настоящее кафе. «Кольшицкий» — оригинальная реклама будущей книги! Арт-проект! Акт предупредительной дефикционализации! Исследование материала! (Это напомнило мне фирменную поговорку Блюца. После каждого ужина в ресторане он любовно укладывал в кошелек желтую, марающую пальцы копию чека для будущего списания с налогов. «Знаешь, чем изумительна профессия журналиста? — неизменно говорил он при этом. — Вся жизнь — исследование материала».) Донельзя довольный собой, я принялся оттачивать концепцию книги о Кольшицком — якобы чтобы подготовиться к каверзным вопросам Ки, но на самом деле потому, что я увлекся этой идеей. Эта книга не будет сухой биографией, о нет. Полная подвигов, интриг и маскарада, она станет якобинской комедией в шести актах, или, еще лучше, самопоглощающим уроборосом в стиле Лоренса Стерна. Возможно, я возьму пример с другого господина К., Энди Кофмана, и свободно смешаю факты с безудержной выдумкой. Отдельные главы будут от лица самого Георга, самого ненадежного из рассказчиков! Вдобавок к титулу австрийского Пола Ревира, Джонни Яблочное Семечко и Рэя Крока мой Георг Кольшицкий будет бароном Мюнхгаузеном, Александром ди Калиостро, графом Сен-Жерменом! Мое сердце набрало обороты и застучало в режиме, который на тренажерах в гимнастическом зале зовется «зоной потери веса». К моменту, когда мои грезы оборвались, «Куролес» уже стал международным бестселлером и был продан в Голливуд, где на главную роль в экранизации просился Джонни Депп, а режисером утвердили Гильермо дель Торо. По иронии судьбы, последующий огромный успех фильма породил сеть кафе «Господин К», расползшихся по всей стране, — пошлых заведений с венской темой, угрожающих существованию тысяч независимых кофеен.

С трудом балансируя в голове весь этот кукольный домик, я спрятался в кухнетке, убедился в том, что Рада не подслушивает, и набрал Сан-Франциско. Мобильная связь здесь — в кафельном мешке в недрах здания — была далеко не идеальной, но Ки меня тотчас же узнала.

— Ну здравствуйте, — сказала она. — Какой приятный сюрприз.

— Добрый день, госпожа Ляу. Я звоню от имени Нины в качестве ее, так сказать, секретаря, — сообщил я. — Она надеется, что вы почтите своим присутствием открытие выставки ее фотографического проекта «Нижний Восток» — «Нижний», не «Ближний» — в следующую субботу.

— Она понятия не имеет о том, что вы мне звоните, правда ведь, любезнейший? — разобралась Ки в долю секунды.

— Н… нет. Я подумал, может, мы с вами… сговоримся преподнести ей приятный сюрприз. — К концу этого предложения я метался взад-вперед с прижатым к уху телефоном, сморщившись и только что не царапая ногтями кафель. Какого черта я это затеял?! Что я…

— Знаете, — загудел в трубке ровный, как открытая линия, голос Ки, — по-моему, замечательная идея. Я все еще ужасно себя чувствую из-за того, что пропустила ту выставку Нины в Бронксе.

— В Бруклине, — поправил я. — Правда?

— Я освобожу выходные. Большое спасибо за звонок, Марк, дорогой. Какой адрес?

Я продиктовал адрес, включая соседние улицы и ближайшие остановки метро — как будто она ездит на метро, — повесил трубку и в первый раз в жизни прошептал мантру маритицида, которая в свое время слетала с губ каждого загулявшего жлоба, каждого мелкого распутника, каждого телесериального мужа и, возможно, даже царя Агамемнона: «Жена меня убьет».

Неделей позже, в среду перед субботним вернисажем, я все еще не решился сообщить Нине о том, что я сделал, когда та пропросила меня и Раду помочь ей развесить фотографии. «Давайте-давайте, будет весело, — сказала она. — Пойдем повесимся». Я еще не видел ее работы обрамленными и распечатанными большим форматом. Нина попросила мастерскую доставить их прямо в кафе в четверг. Тем вечером мы закрылись рано и заперлись внутри с молотками, крючками, крепкой проволокой и бутылкой нормандского поммо.

Еще до того, как грузчики внесли последнюю фотографию, стало понятно, что «Кольшицкого» придется превратить в настоящую галерею. Всего фотографий было восемь, каждая размером с придорожный рекламный щит. Чтобы толком рассмотреть фото на одной стене, необходимо было прижаться спиной к противоположной.

— Я, пожалуй, начну выносить столы во двор, — объявила Рада, глядя, как Нина шелушит защитную пленку с очередного монументального портрета.

Я отошел назад, насколько хватало комнаты, и узнал Массимо, владельца пиццерии на углу Стэнтон-и Орчард-стрит. Фотограф поймала его рассеянно скребущим затылок над свежераскатанным диском теста. Футболка задралась от движения руки; из рукава выглядывал, как Мефистофель из-за угла, козлиный пучок подмышечных волос. Запах был практически осязаем. Каждая пора на носу Массимо была размером с рюмку.

— Да, боюсь, придется, — сказала Нина. — Марк, помоги ей.

— С удовольствием. Вот только… — я очень не хотел поднимать эту тему в присутствии Рады и понизил голос. — Каким образом ты предлагаешь зарабатывать деньги следующие несколько дней, пока идет выставка? То есть я понимаю, что в идеале мы продадим сами фотографии. Но в качестве запасного варианта…

— Давай продавать кофе только на вынос. Все равно не стоит держать еду рядом с работами.

— Верно, — кивнул я, толкая красный диван мимо стойки в задний коридор, по направлению к недокухне.

— Нет-нет-нет, диван оставь. Давай поставим его в центре, как банкетку в музее.

Я жизнерадостно обежал диван и принялся толкать его обратно с другого конца. Я был спокоен. Я набирал очки на будущее. Кредит недоверия.

— Извини, что заставляю тебя этим заниматься, — пробормотала Нина, распаковывая следующее фото.

— Ничего-ничего, — выдавил я, запыхавшись, и снял со стены тяжелющее зеркало, висевшее под кропотливо просчитанным углом. — Если ты довольна, то и я…

Я не был доволен. Я был слегка ошеломлен, так как следующая огромная фотография была моя. В смысле, это была фотография меня.

— О-па, — воскликнула Рада. — Какой симпатичный! Ой, извиняюсь, я имела в виду — не в жизни, а только на… ой, господи, теперь я еще сильней извиняюсь.

— Нормально, — сказал я. — Я понял. Не беспокойся.

Я совершенно не привык смотреть на свое изображение. Мои родители не были особыми фотолюбителями, так что в мире существует где-то шесть или семь фотографий Марка Шарфа до старших классов средней школы. Примерно по одному фото в два года. Нина тоже не особенно одаривала меня артистическим вниманием, поскольку в принципе предпочитала людям здания. Даже наши туристические снимки обходились без нас самих: мы оба считали филистерством добавлять себя к чудесам света. Короче говоря, я не был готов ко встрече с собой, черно-белым и исполински раздутым, вылезающим из картонной коробки.

Нина сняла эту фотографию, вспомнил я, в конце нашей первой недели в кафе. Стена за мной, теперь заляпанная брызгами кофейной гущи, была безупречно чиста. Я позировал на фоне кассового аппарата с лицом, застывшим в самодовольном столбняке. Две стройные копии автора отражались, как у Вермеера, в моих очках.

Я посмотрелся в зеркало, которое только что приставил к стене, потом на фото, потом в зеркало, потом на фото. Оно было снято меньше трех месяцев назад, в начале июня. Я был заметно моложе.

— Ты немного бледен, — сказала Нина. — Что-то не так?

— Поправишь в «Фотошопе», — ответил я. — Слушай, я должен тебе кое-что сказать.

И я рассказал ей, неуклюже прерываясь на сноски, скобки, объяснения и оправдания. Симпатичный Марк на фотографии щурился на меня с плохо скрытой насмешкой.

— Ох, милый, — проговорила Нина. — Боюсь, я с этим не справлюсь.

— Еще как справишься, — сказал я без особого убеждения. — Она и так считает, что ты плохая дочь и вышла замуж за подозрительного персонажа. Насколько хуже все может быть?

— Гораздо хуже, — сказала Нина. — В прошлый раз, когда она отравила мне целый год, я винила ее. Теперь я буду винить тебя.

— Ну, с чисто технической точки зрения это не моя проблема, правильно? — пробурчал я.

— Ничто не твоя проблема, Марк, — сказала Нина. — Ничто.

Это замечание вызвало у меня короткую истерику, и мы начали орать друг на друга на глазах у перепуганной Рады. «Не забудь очистить ауру этого места или что ты там умеешь», — рявкнул я на нее, хлопая дверью. По версии инцидента, представленной на следующее утро Ниной, Рада после этих слов расплакалась. Честно говоря, сомневаюсь: с Нины вполне сталось бы преувеличить хрупкость Рады, чтобы пристыдить меня покрепче. В любом случае — Ки еще не приехала, а мы уже превратились в дисфункциональную семью со страдающим ребенком для полноты комплекта.


Ки Ляу прибыла в пятницу. Накануне она объявила, что ни за что не осмелится «нарушить баланс» нашей семейной жизни и потому остановится в гостинице в Мидтауне. Нина провела целый день, просеивая каждое слово этого послания в поисках секретного кода. Мидтаун мог означать как показное пускание пыли в глаза (отель «Пенинсула»), так и показной аскетизм (отель «Пенсильвания»); скорее всего ее мать просто хотела, чтобы мы поупрашивали ее остановиться у нас. Я предложил этот вариант не рассматривать и взамен пригласить ее на формальный ужин перед открытием выставки.

Так как вина за надвигающееся фиаско и так целиком лежала на мне, выбор ресторана тоже оказался за мной. Это была форменная пытка. Дешевый ресторан не подходил по понятным причинам, но экстравагантно дорогой тоже отпадал — иначе мы смотрелись бы бескультурными транжирами. Он не мог быть азиатским, так как Ки увидела бы в этом расовый подхалимаж (я почти слышал ее голос: «„Моримото“? Марк, я нёня, а не японка»). Идеальный во всех отношениях «Пер се», даже сумей я уломать Оливера добыть нам столик, также исключался, потому что весь обед превратился бы в лекцию о том, насколько и в чем именно он уступает своему калифорнийскому прототипу «Французская прачечная». «Робюшон» был слишком экспериментален, «Ле Бернардэн» — слишком консервативен.

В конце концов мой жребий пал на «Амбар», превозносимое всеми и вся новое заведение, которое строго придерживалось постулатов «Манифеста медленной еды» и всячески педалировало — или, по их выражению, «праздновало» — свежие местные ингредиенты. В данное время года это означало кабачки, тыкву, кукурузу и прочую осеннюю буколику. Шеф-владелец растил все в меню, от свиней до розмарина, на собственной ферме чуть к северу от Йонкерс. [69] Сайт «Амбара» посвящал целый абзац на первой странице извинениям за то, что ферма еще не наладила технологию производства соли. («Почему бы им не пожинать свои слезы?» — спросила Нина, дочитав надрывный текст). Тем не менее она согласилась, что это место подойдет нашим целям идеально.

Несмотря на все планирование, день поплыл брюшком вверх с самого начала. Даже раньше. Мы приехали в аэропорт «Ла Гвардиа» за двадцать минут до запланированного прибытия самолета Ки и застали ее в зале у багажной карусели, восседающей в центре небольшой крепости из чемоданов «Луи Вюиттон».

— Ах, наконец-то, — сказала она, глядя на нас поверх очков и складывая номер «Уолл-стрит Джорнал». — Когда я приезжала сюда в прошлый раз, эта газета еще была черно-белой.

Как вскоре выяснилось из неловкой беседы между матерью и дочерью, объехавшая весь мир Ки Ляу отчего-то находилась под впечатлением, что ее билет показывал час прибытия по времени Западного побережья: поэтому в разговоре с Ниной она заботливо прибавила к нему три часа. Так что к нашему появлению в семь она уже прохлаждалась в «Ла Гвардиа» с четырех двадцати.

— А почему ты не позвонила мне, когда приземлилась? — спросила озадаченная Нина.

— Нонсенс, — сказала Ки, — я не посмела бы вас тревожить.

Я промолчал, что потребовало серьезных усилий: подложенная Ки свинья по размеру могла тягаться с надувным монстром с концерта «Пинк Флойд». Первый раунд уже завершился, и Нине уже досталось — это было понятно по ее опущенным плечам и по тому, как она избегала моего взгляда, — и я сам, соответственно, подыхал от чувства вины. Ки же дефилировала к стоянке такси с триумфальной чечеточкой в поступи. Ее каблуки стучали в ритме две четверти, как кастаньеты.

Мстительно швыряя чемодан за чемоданом — все как один были искусно упакованы, с идеальным распределением веса — в грязный багажник такси, я украдкой кинул в ее сторону несколько изучающих взглядов. Ки была едва ли одета для самолета. На ней были черная юбка-карандаш и белый пиджак от Готье, который я узнал по фирменному декоративному хлястику на спине. После шестичасового полета оба предмета сверхъестественным образом оставались непомятыми. Ее монолитное каре, как обычно, образовывало подобие съемного шлема на фигурке из «Лего»; тугие, без пор щеки напоминали крашеную резину. Она выглядела потрясающе для своих пятидесяти с чем-то, но также немного закостенело: я бы никогда не променял Нинины сполохи случайной красоты на ее твердую гладкую долговечность. Уже было понятно, что Нина перейдет в зрелый возраст без такого рьяного сопротивления, и меня это радовало. Я хотел даже сказать об этом Нине, но мысль отказывалась сгущаться в осмысленный комплимент: все возможные варианты звучали как слегка завуалированное оскорбление. («Ты выглядишь старше своей матери — и это прекрасно»? Лучше не надо.)

«Медленная еда» оправдала свое название: в паузах между блюдами вырастали и рушились империи.

— Так, Ниночка, дорогая моя, — сказала Ки, соскребая вязкий фиговый соус со своей свиной отбивной и отодвигая его в противоположный угол квадратной тарелки. — Расскажи мне, какова свободная жизнь. Дай мне возможность, так сказать, опосредованно отдохнуть через тебя.

Нина, накануне закрывшая «Кольшицкий» в час тридцать ночи — влюбленная парочка за первым столом кормила друг друга кусочками пирожного, — вальяжно улыбнулась.

— Я нахожу чем заняться, — сказала она, растягивая каждый слог в манере человека, который не слышал звонка будильника месяцами. — С фотографией происходит очень много интересного.

— Да-да, — улыбнулась Ки. — По-моему, это восхитительно. Ты очень талантлива. А это чудесное кафе, в которое ты вложилась. Как у него дела? — Она решила, что ее отбивная достаточно обесфижена, и принялась нарезать ее на ровные кубики размером с игральную кость.

— Не буду врать, — ответил за Нину я. — Денег оно не печатает. Но отвечает своим целям.

— Понимаю, — кивнула Ки. — А вы не могли бы объяснить мне, на каких условиях вы сотрудничаете с его владельцем? Виктором, если я не ошибаюсь?

Я подавился бланшированным стручком гороха и перевел умоляющие глаза на Нину; она не спешила мне на помощь, садистка, так что мне пришлось продолжить разговор самому.

— Гарантированные пять процентов от прибыли через два года, — сказал я. — Ничего особенного, конечно, но и не мелочь. Нина, разумеется, вела все переговоры, у нее это блестяще получается. Извините. У меня к гортани прилипло какое-то волокно. Да. Так вот. В любом случае деньги это шальные — я не ожидал, что так выгодно продам книгу, — так что любой процент, обгоняющий инфляцию, нам подходит.

Мир моей лжи был настолько уютен, что меня охватило желание забраться в него, как на теплый пыльный чердак с игрушками, и не вылезать. Я с нетерпением ждал, чтобы Ки спросила у меня еще что-нибудь о книге. Я был готов говорить о Кольшицком часами, если это означало, что я не должен думать о «Кольшицком».

— Ах, книга. Разумеется, книга. Это чудесно. Мои поздравления, — сказала Ки и, отрывисто извинившись, вышла припудрить нос.

Когда она ушла, Нина потянулась через стол и шутливо растрепала мои волосы.

— Ты отлично держишься, — прошептала она. Я поймал ее руку возле своего уха и поцеловал в запястье.

— Все равно что-то здесь не так, — сказал я и почувствовал, как зачастил Нинин пульс. — Она не глотает наживку. У меня скоро червей не останется.

— Может, она наконец чуть-чуть расслабилась, — предположила Нина.

— Ничего подобного. Она заведена как… а-а-а, вот и она, — я отпустил руку жены и сладко улыбнулся приближающейся госпоже Ляу.

Ки выглядела более энергичной — если бы я не так хорошо ее знал, подумал бы, что нос она припудрила кокаином.

— Ниночка, — объявила она, — у меня есть для тебя прекрасная новость. — Она произнесла эту фразу с легким нажимом на «тебя», что меня припугнуло.

— Ура! — ненатурально обрадовался я. — Хорошая новость!

Как и ожидалось, Ки даже не взглянула в мою сторону.

— Я только что закончила большое дело, — продолжила она тише обычного, — и клиентка мною очень довольна. Она вице-президент в… о, Нина, ты бы видела, против какого брачного контракта мы выступали. Я от него камня на камне не оставила. Я такое ходатайство написала… Ладно, извини, не буду надоедать. Это не твоя область практики, и слава богу. Так вот, она вице-президент в «Петронас».

Ки сделала многозначительную паузу, из тембра тишины стало понятно, что «Петронас» — серьезная штука. К сожалению, раскаты от грохота оброненного имени не достигли моих ушей, так как я понятия не имел, кто или что это такое. У меня в голове слово «Петронас» почему-то хранилось рядом со словом «башни». Башни Петронас.

— Я рассказала ей о тебе. Она просто великолепна. Даже немного напоминает тебя, тот же характер. Вы обязательно найдете общий язык.

Меня менее волновал очевидный выпад, скрытый в том, что Нине в сестры по духу определили веселую разведенку, чем это безапелляционное «найдете». Я посмотрел на Нину; та приветливо улыбалась. Ки продолжила:

— Короче, я дала им твое резюме, и они были бы рады взять тебя в штат. Они скупают полмира в следующем году, и им очень нужны юристы. То есть, конечно, нужно будет пройти через всякие формальности, заполнить всякие реквизиты, но Нора в этих делах весьма влиятельна, так что вопрос практически решен. Она не дура и понимает, что, наняв тебя, получает в придачу меня. Нина, послушай. Триста тысяч за годовой контракт. Компания стопроцентно государственная, так что риска никакого. Ты знаешь, какой у них там ВНД? Слова «Вавасан двадцать—двадцать» [70] тебе что-нибудь говорят?

Мне и эти слова абсолютно ничего не говорили, но опять же меня никто и не спрашивал. К этому моменту у меня возникло чувство, что я могу забраться на стол, пуститься на нем вприсядку и остаться незамеченным.

— Но, мама, — сказала Нина, — это же на другом краю света.

Ее тон внезапно помог мне вспомнить, где я видел словосочетание «башни Петронас» — в восторженной статье в журнале «Уоллпэйпер» о новых башнях-близнецах в Куала-Лумпуре, сверхсовременных и вместе с тем глубоко исламских по дизайну. Они успели побывать самыми высокими зданиями на земле, пока какое-то дубайское чудовище не перехватило титул. В начале наших отношений Нина позвонила мне из поездки на похороны одной из своих многочисленных двоюродных бабушек рассказать, что торговый комплекс под этими зданиями продает футболки с надписью «Петронас: теперь единственные башни-близнецы в мире». Должно быть, «Петронас» — нефтяной гигант, владеющий башнями.

— Да, это неблизко, — согласилась Ки. — Но мы отлично тебя устроим. Я куплю там квартиру, сто лет уже собираюсь это сделать. Рынок растет как сумасшедший, но я нашла неплохую сделку. Разумеется, придется занять немного под твою квартиру, если ты не возражаешь, дорогуша, разумеется. Ты же мне все время говоришь, как она поднялась в цене.

Левое веко Нины дернулось — доселе не виданный мною тик.

— О, ты бы только посмотрела на эту квартиру, — продолжила Ки. — Очаровательный район, в здании полно экспатов с Запада. Очень важно окружить себя американскими соседями. Иначе эти бомжи-бумипутра решат, что ты из Гонконга или, еще хуже, из Сингапура. — Сингапур, судя по всему, был Бруклином Малайзии. — Вот увидишь, мы ее продадим через два года, удвоив цену.

Я праздно размышлял, требуется ли от меня какая-либо реакция. Предложить Нине работу и квартиру в Куала-Лумпуре в моем присутствии было столь явным и грубым афронтом, что у меня попросту не хватало амуниции для ответного удара. И как бы он выглядел, пропорциональный ответ? Вмазать по-хрущевски кулаком по столу? «Нина, пошли отсюда»? На фоне неумолкающей болтовни Ки я с болью ощутил молчание Нины. Она готова была либо взорваться, либо принять предложение. Когда она наконец заговорила, ее голос был по-прежнему спокоен, но каждое слово сочилось возмущением. Я едва не зааплодировал ей.

— Мама, — произнесла Нина, глядя в тарелку. Даже сквозь челку были видны напряженные линии, прорезавшие ее лоб. — Я решу, брать ли мне в долг под залог квартиры или нет. К тому же, ты же не думаешь, что Марк сможет просто ко мне присоединиться, правда?

— Почему? — искренне удивилась Ки. — Я понимаю, если бы речь шла о том, чтобы оставить здесь карьеру. Никто не хочет такой нагрузки на отношения. Но у вас тут всего лишь кафе, правильно? И, Марк, дорогой, разве вы в следующем году не пишете книгу?

Мы попрощались между каменных львов при входе в «Пенинсулу». Мы с Ниной пошли домой, держась за руки, по ярко освещенной южной кромке великого парка. Когда мы добрались до квартиры, Нина внезапно оттолкнула меня, юркнула в ванную и отвернула до упора оба крана, чтобы замаскировать звуки рвоты. Она вышла минутой позже, посеревшая, с пустыми глазами.

— Ты выглядишь как Ахматова на картине Модильяни, — сказал я и тут же устыдился.

— А?

Что я несу, в самом деле.

— Извини, — сказал я. — Ты в порядке?

— Нет. — Нина подняла Кацуко и прижала извивающуюся кошку к груди.

Я попытался приободрить ее:

— Ну и пусть она покупает квартиру в Куала-Лумпуре. Это ее деньги, в конце концов. Не значит, что ты должна туда ехать.

Нина опустила голову.

— Мне кажется, она пытается нас спасти.

— Размахивая у тебя перед носом ключами и билетами?

— Наверное… в этом есть своя логика… для нее.

— Нет в этом никакой логики. Она повторяет трюк, загнавший тебя на юридический. Жмет на чувство вины, — я начал ходить кругами, как одержимый. — О, Нина, Нина, Нина, Нина. Ты что, не видишь, что она пытается избавиться от меня?

— Как?

— Я боюсь, она поняла, что вся история с книгой — чепуха, как только я о ней заговорил. Она, конечно, злой гений, ничего не скажешь. Отсюда и блестящая идея с Куала-Лумпуром.

— Марк, — мягко сказала Нина. — Я боюсь, ты тут ни при чем.

— Неправда. Она хочет от меня избавиться, — я прекратил метания. — Ладно, хорошо, не важно. Только обещай мне, что ты не собираешься туда ехать.

— Разумеется, никуда я не поеду.

— Пообещай!

Я еле удержался от выкрика «Громче!» или «Я тебя не слышу!». Не уверен, откуда взялся этот сержантский лай. Нина закрыла голову руками.

— Обещаю, — прошептала она.


Открытие выставки удалось — в том узком смысле, что люди на него собрались. Сперва толпа состояла в основном из Нининых личных приглашенцев. Комнату заполнил типичный галерейный гвалт: перестук высоких каблуков, вежливый полушепот, редкий взрыв светского смеха. Самые занимательные беседы складывались вокруг портрета Вика, которого Нина включила в проект после Радиного неустанного лоббирования и под сомнительным предлогом, что работа музыканта — это тоже род мелкого предпринимательства. Вик был снят стоящим по пояс в сорняках в местном коммунальном садике, [71] с шаткой двадцатиметровой фолк-скульптурой под названием «Башня игрушек» на заднем плане. Это соседство как нельзя больше гармонировало с мерзким имиджем Фиоретти. Место съемки явно было его идеей. Большинство гостей его, кажется, узнавали.

Нина заняла пост у дверей, приветствуя входящих и указывая оптимальный маршрут (по часовой стрелке от Массимо к ювелирше Бетти). Мой портрет был прислонен к кофеварке в самой глубине кафе. Я стоял за прилавком и разливал тепловатый «грюнер вельтлинер» на фоне своей собственной ухмыляющейся ряшки.

Тем временем новость об открывшейся выставке расходилась по всему кварталу между Ниниными моделями. Индийский мальчик, продающий носки и увековеченный ковыряющимся в носу, заглянул первым. Он посмотрел на свое огромное изображение, наклонил голову так и этак, поковырял в носу и очень быстро ушел, не сказав ни слова.

Ки приехала рано и тут же задала вечеру радикально новую планку в области гардероба своим кремовым костюмом «Шанель» с черной каймой. Лимузин с логотипом отеля «Пенинсула» остался ждать ее снаружи, придавая выставке вид голливудской премьеры. Само присутствие Ки Ляу в нашем кафе, даже превращенном в галерею, напоминало странный сон. Я и вообразить не мог, как чувствовала себя Нина. Ее мать уважительно обошла экспозицию. Она остановилась перед Ави Сосна, снятым у Ярона в «Каса Кава», с руками, смазанными жестикуляцией, и буравящим зрителя полуживым взглядом; она едва ли не ускорила шаг, встретившись лицом к подбородку со мной. В этот момент третий мир врезался в два уже столкнувшихся: вошел живой Ави в сопровождении Берты.

— Мама, — сказала Нина, — это владелец нашего здания, Ави Сосна. Господин Сосна, моя мать, Ки Ляу.

— Здрасте, — сказал Сосна. Ки отрывисто кивнула. — Вы говорите по-английски? О, слушай, Шарф, — продолжил он, беря бокал вина у меня из рук. — Тут Берта мне говорит, что ты просишь скинуть сотню-другую с аренды.

— Ави, пожалуйста, не сейчас, — сказал я.

— Я уж вижу почему, — хрюкнул он, махнув на фотографии и закатывая свой закатывающийся глаз.

— Обычно здесь не так все устроено. — Ки явно вслушивалась в разговор. Это было ужасно. — В любом случае, мне кажется, вы должны были предупредить нас о «Дерганом Джо».

— Ничего я вам не должен, — сказал Ави. — А вот вы, коли на то пошло, должны мне за сентябрь.

— Только не я, конечно, — сказал я в совершенном отчаянии и указал на портрет Вика. — А хозяин кафе.

Ави посмотрел.

— А это еще… — начал он.

По счастью, в следующую секунду за нашими спинами начало разворачиваться что-то бесподобное. Басовитая ювелирша Бетти зашла с другой, менее стройной подругой, чем та, с которой ее запечатлела Нина. Она бросила один взгляд на портрет, висевший справа от двери, развернулась и попыталась сбежать. Новая партнерша схватила Бетти за вязаный жилет и затащила ее обратно в «Кольшицкий». Оказавшись внутри, она принялась ритмично дергать пригорошню жилета вверх и вниз, тыча свободной рукой в портрет и вереща на совершенно неожиданном французском: «Qui est celle-la? Qui? Réponds-moi, salope!» [72] До определенного момента музыкальность последовавших за этим putain de merde [73] делала эту сцену выносимой: она выглядела почти как развлекательный номер программы. Если бы наконец освободившаяся Бетти, топая на выход, не замахнулась вяло на Нину. В толпе вскрикнули. Лицо Нины окаменело, и она медленно скрестила руки на груди. Ки попросила меня открыть еще одну бутылку: эта, дескать, отдает пробкой.

Француженка едва успела высеменить за дверь, бормоча свои пардоны, как внутрь промаршировала целая делегация местных мелких предпринимателей под руководством покрытого мукой, заранее возмущенного Массимо и Марии из «Сеньориты Флауэрс». Они оба впервые переступили порог «Кольшицкого», несмотря на то что проводили все свое рабочее время, то есть целый день, в метрах отсюда. Минутой позже сцена напоминала уже не Левый берег, а советские подпольные выставки художников. «Кто позволил? Кто разрешил это безобразие? Вы называете это говно искусством? Это не искусство! — орал Массимо. — Я, что, сказал вам, что со мной можно так поступать? Я дал вам разрешение?» При каждом жесте с него слетало облачко муки.

— На самом деле, — включилась Ки громким судебным голосом, остановив Массимо на полуслове, — для художественного, некоммерческого использования фотографии не требуется разрешения изображенного лица. У вас нет позиции. Дорогуша, думаю, я пойду, — продолжила она, обращаясь к Нине. — Надеюсь, ты не против. Это все становится слишком богемно, как выражается молодежь.

— Конечно, мама, — сказала Нина. — Мы тебя завтра проводим в аэропорт.

— Ну что ты, не нужно. Марк, мое почтение, — она помахала водителю лимузина, а затем, через пару секунд, из лимузина нам.

Отъезд Ки был невероятно своевременным. Пока Массимо бесновался, прохожие, привлеченные зрелищем громкого скандала в претенциозном на вид помещении, начали заглядывать внутрь. Секунду спустя они замечали бесплатный бар. Еще минут через двадцать обстановка внутри превратилась в сюрреалистическую толчею раздраженных предпринимателей и все более нахальных халявщиков. Мне показалось, что я заметил в толпе Великого Белого и карибского попрошайку. Несколько зазевавшихся людей искусства спешно удалялись. Вечер вылетал коту под хвост.

Надир нашего падения, однако, наступил чуть позже, когда вино закончилось, неотесанная толпа рассосалась и объявился Кайл Свинтон. Он строевым шагом обошел всю галерею по часовой стрелке, останавливаясь перед каждой работой на равные промежутки времени, сказал Нине что-то, от чего у нее раскраснелись щеки и разжались кулаки, и совершил единственную за этот вечер финансовую транзакцию в «Кольшицком», купив одну из фотографий. Мой портрет.


Мы не открылись в воскресенье. Написанное фломастером объявление гласило: «Закрыто по семейным обстоятельствам. В течение 24 часов можете пользоваться услугами наших менее компетентных конкурентов». Я напросился с Ниной проводить Ки в аэропорт; я был уверен, что она расклеится по дороге домой, но ничего подобного не произошло. Слез не было вообще, не было даже того отстраненного, чуть сонливого тона, который голос Ки обычно вызывал у Нины при телефонных разговорах. Наоборот, Нина позаимствовала у матери немного ее стальной выправки. На всякий случай я все равно решил, что нам нужен «нормальный» вечер в городе. Мы наелись японской лапши в Сохо, долго гуляли, посмотрели, как группа друзей друзей дурачится на сцене в «Тонике». Над этими простыми развлечениями висело такое облако отчаяния, что, казалось, каждый укус, вид и звук был окутан неким высшим смыслом. Где-то к двум часам ночи мы с Ниной добрели до «Кольшицкого». Пол был липким. Пластмассовые стаканчики, до разного уровня наполненные недопитым вином, заполонили каждую горизонтальную поверхность. Все это само по себе выглядело как арт-инсталляция. Работая в изможденном молчании под обвиняющими взглядами Массимо, Марии, массажисток, меня, мальчика, Ави, Вика и Бетти, мы принялись сворачивать выставку.

## Глава 4. Октябрь 2007. Kaffeehaussterben

— Нам нужен пиар, — мрачно сказала Нина, уставившись из-за кассы в пустоту зала. По матовым стеклам плыли косые тени прохожих. Элегантно помятая пара остановилась прочитать меню.

К своему удивлению, я осознал, что не хочу, чтобы они вошли. Когда дела по-настоящему, безоговорочно плохи, их лень поправлять; лихорадочное гостеприимство уступает место ощутимому раздражению от самой идеи покупателей. Наверное, щелкает некий внутренний тумблер, и ты начинать воспринимать кафе как свое личное пространство, а посетителя — как его нарушителя. Или включается брутальная логика: один четырехдолларовый заказ не спасет твое заведение, но потратит твое время. Каждый зашедший превращается в нечаянного представителя всех прошедших мимо.

Девушка указала на что-то внизу листа и рассмеялась. Я прищурился и выпустил из указательного пальца лиловый лазерный луч, изжарив ее и ее бородатого партнера на месте.

— Заметь, все мужское население Вильямсбурга в этом году ходит с окладистыми бородами, как дровосеки, — сказал я Нине. — Вопрос: на отращивание такой дикости нужно по меньшей мере шесть месяцев. Каким образом мы пропустили трансформацию? Щетину?

— Нам нужен пиар, — повторила Нина.

Мы оба регулярно произносили эту фразу с момента создания «Кольшицкого», но так как ни один из нас не имел ни малейшего понятия о том, какие действия для этого требовалось предпринять, само признание необходимости ее и удовлетворяло. Мой давешний трюк с пресс-релизом ни к чему не привел, а найм агентства все еще казался неоправданной роскошью. С другой стороны, вариант не нанять агентство практически гарантировал скорое забвение. Платный пиар мог оказаться либо классической глупостью — все равно что вернуться в казино с зарплатой жены, проиграв свою, — либо единственным умным решением, принятым нами за три месяца. Либо — либо. Загвоздка состояла в том, что, не сделав, не узнаешь.


Самым успешным предпринимателем в нашем поле зрения был Ави Сосна. Я заглянул в «Самоцвет» на неприятный разговор об аренде (мы все еще не заплатили за сентябрь). Когда я робко поднял вопрос о пиаре, Ави вытянул шею, недоверчиво таращась на меня левым глазом.

— P… R? — повторил он, как будто этих букв не было в алфавите. — Ты говоришь, у вас нет денег для меня, но есть деньги для… чего?

— Так что вы посоветуете, Ави? — спросил я тоном почтительного ученика. — Мы действительно делаем все, что можем, чтобы раскрутиться.

— Ничего вы не делаете. Иначе не занимались бы продажей моих портретов, — Ави втянул щеки и гулко чмокнул, — а стояли бы на углу и втирали прохожим меню. Придумали бы там, не знаю, блюда дня, купоны, особые предложения, карточки для постоянных клиентов, ну хоть что-то такое. Купил десять ваших чин-чин-чино, одиннадцатое получи бесплатно. Усекаешь? Вот что вам нужно, а не…

— Видите ли, — сказал я, — мы не кафешка, которая раздает купоны на углу. Прямой маркетинг тут может возыметь только отрицательный эффект. Вся наша концепция состоит в том, что мы ведем себя как… — я понятия не имел, каким сравнением его убедить. — Как хороший ресторан… Только… Довольно трудно объяснить.

Ави пожал плечами.

— Вы на чем оборот делаете, на кофе?

— Да.

— Значит, вы долбаная кафешка.

— Понимаете, все не так просто…

— Ох, да ладно. Дохнете на глазах и продолжаете привередничать по поводу клиентуры. Вот и вся ваша проблема. А теперь к делу. Выпиши мне чек за сентябрь и хотя бы часть октября, и после этого мы оба сможем чесать языками сколько угодно.

В конце концов я уговорил его вычесть аренду за оба месяца из нашего залога. Маленькая победа ликвидности.

Да, мы были долбаной кафешкой. Ни больше ни меньше. У нас не оставалось энергии делать вид, что мы занимаемся этим в качестве светского каприза. Наши социальные круги, ранее едва соприкасавшиеся, теперь стали концентрическими — разбегающимися во все стороны от тонущего камня.

После выставки несколько Нининых друзей, большинству которых необходимо было поддерживать определенный статус (концептуальным художникам больше, чем юристам), заставили себя зайти в «Кольшицкий» ровно по разу каждый. Они садились за самый фотогеничный столик у французских дверей, умилялись декору и пирожным и оставляли непомерные чаевые для Рады, но следующий ожидаемый шаг попросту не происходил. Они не превращали кафе в место встреч с клиентами, или в салон для обсуждения венских акционистов и судебной реформы, или в частный оазис посреди Нижнего Манхэттена, который мы им так щедро предоставляли. Вид Нины в бандане, снующей между столиками, заметно выводил их из равновесия. Это не выглядело как милая придурь, эпатажный перформанс или благородное хобби. В этом не было шарма. Это была просто Нина Ляу, официантка в кафешке.

Признаки нашего дальнейшего падения были крохотны, но легко различимы. Самые претенциозные из друзей Нины взяли в привычку насмешливо спрашивать «Ну и как гешефт?» в любой беседе; ответ, разумеется, не требовался — вопрос считался самодостаточной шуткой. Нину не пригласили на одни крестины и два беби-шауэра. [74] Следует заметить, что почти все ее подруги решили обзавестись детьми в том году, согласно моде, обуявшей Нью-Йорк после 11 сентября и до сих пор не отпустившей: нырнуть в материнство с полным набором неврозов, сопровождающих размножение существ в почтовых кодах один-ноль-ноль.

Мы предпочитали думать, что это пренебрежение никак не связано с классовым барьером. Нина вполне могла запугать своих чадолюбивых друзей гораздо раньше — дерзкими и громогласными выступлениями против деторождения вообще. (Как она любила повторять, «когда вокруг столько брошенных детей, желание родить своего означает одно: два солипсиста хотят перемешать свои черты».) Вскоре после этого, однако, по пути из Бруклина таинственным образом потерялось приглашение на свадьбу Лидии и Фредерика.

Мои знакомые вели себя немногим лучше. Коллеги-критики изредка забредали на огонек, утыкались носом в фолиант, и, щурясь, тянули ромашковый чай в нахохленном одиночестве. Блюц — когда я признался, что дела в «Кольшицком» идут далеко не блестяще, — решил, что будет жутко остроумно прислать мне несколько нечитабельных книжек о предпринимательстве. Подборка оказалась мерзейшей: самодовольные мемуары директора второразрядной компании, пособие по инвестициям для идиотов, по старинке пришедшее с компьютерным диском, томик советов для изобретательного скряги («используйте картонный цилиндр от рулона туалетной бумаги как упаковку для рассылки мелких предметов по почте») и один поистине гнусный трактат, озаглавленный «Что я хочу — то получу» и облекающий неприкрытую алчность в вязкий лексикон духовного самосовершенствования. Первые две главы назывались «Жизнь как желание» и «Состоятельный — значит, состоявшийся». Оливер из Мишленовского справочника, на чей мимоходом брошенный совет открыть кафе я теперь возлагал вину за все последовавшие муки, не ответил на три-четыре моих призыва, после чего разразился длинным мейлом в стиле, который по-русски называется vitievatyi. Цитирую отрывок (орфография авторская): «Как бы мне ни мечталось насладиться вашим очаровательным обществомм в момент написания этого послания обстоятельства и мои профессиональные обязательства делают это невозможным».

— Он пишет из Франции, — объявил я, гордясь своей проницательностью. — «Обществомм». На французской клавиатуре «м» стоит на месте запятой.

— Не-а, слишком очевидно. Он хочет, чтобы ты думал, что он пишет из Франции, — сказала Нина, сгоняя меня со стула перед компьютером. Она нажала на кнопку, которую я никогда раньше не замечал, впечатала команду, которую я не уловил, и отследила сообщение Оливера к IP-адресу в Бруклине.

Последний и самый болезненный удар был нанесен Виком Фиоретти, который пропал из виду в середине августа и неожиданно заглянул к нам ранним октябрьским утром. Я бы его не заметил, если бы не Рада. Я всегда восхищался ее умением произносить «Господи!» на вдохе.

Вик был безупречно, хоть и несколько нордически, одет от прилавка и выше: кремовый кашемировый свитер под замшевой курткой медового цвета и необычного покроя. Я перегнулся через прилавок, взглянул вниз и увидел искусно драные дизайнерские джинсы и обычные грязные кеды без шнурков. Паршивая обувь, рассудил я, была необходимым условием избранного им жанра. На руке у Вика висела, как бы завершая начатый курткой и свитером ансамбль, блондинка такой сокрушительной блондинистости, что какой-то потрепанный погромами ген во мне загремел своими спиральными цепями и завопил: «Шухер!» Ее белесые волосы сплетались в безукоризненно ровную косу весом и толщиной с гимнастический канат, которую она перебросила вперед через плечо и между грудей.

— Привет, чувак, — сказал Вик, лыбясь до ушей, и манерно прошепелявил: — Двя сёевых лятте, позялюйста! Шучу, шучу. А серьезно — два соевых латте. Правда, крошка? Два соевых латте.

— Обожаю сою, — рассеянно пробормотала Рада.

— Рад тебя видеть, Вик, — встрял я. — Красивая куртка.

— А, это? Зильке заставляет меня носить вещи из ее новой коллекции. — Вик робко улыбнулся блондинке, а она подмигнула мне. Я мог поклясться, что он выбелил себе зубы.

— А что стало с этой, ну… с татуировками? — полушепотом спросил я.

— Ты имеешь в виду Лиз? — громко уточнил Вик. — Мы и Лиз пришли к определенному соглашению. — Почему-то он опять улыбнулся Зильке, а она опять мне подмигнула.

— Какая она молодец, — заметила Рада.

Она топталась передо мной, пока я не уступил ей свое место у прилавка и не отошел, чтобы сделать латте. Рада явно была не против присоединиться к растущему гарему Фиоретти.

— Кстати, — сказал Вик, — по-моему, я тебе должен с прошлого ноября.

— Да что ты. Перестань.

— Я настаиваю, — возразил Вик, шлепая себя по замшевым карманам в поисках кошелька. — Бери, пока дают, а то завтра опять на мель сяду. — На этом месте он и Зильке дуэтом прыснули, ибо это была уморительнейшая шутка. Я утопил носик для пара в соевом молоке и злобно открутил кран до конца, мгновенно наполнив кувшин ревущей пеной.


Я предпочел бы не слышать о последних кретинских вехах на творческом пути Фиоретти, но Рада продолжала расспрашивать, а он продолжал отвечать; в конце концов я получил полный отчет. После успеха «Чисто Фиореттически» Вик сошелся с ветеранами антифолка Кимьей Доусон и Реджиной Спектор, которые переросли это движение несколькими годами раньше. Он провел август, выступая с первой и встречаясь со второй, и к сентябрю затмил обеих — крайне своевременно, как выяснилось, так как внимание международных трендсеттеров переключилось с антифолка на дремучий фрик-и псих-фолк. Вик, не меняя ни одной ноты в своей программе, обнаружил, что попадает и в эти категории. Спектор познакомила его с Девендрой Банхартом, жидкобородым мистиком, культивировавшим имидж нищего странника в перерывах между тусовками в свите Карла Лагерфельда. Банхарт вытащил Фиоретти в Париж, где тот обнаружил, что французская инди-музыка и авангардная мода затейливо и выгодно переплетены. Вик провел в Париже десять дней и уехал с растерзанной носовой перегородкой, Зильке и модельным контрактом как новое лицо фирмы «Баленсиага».

— Модельные контракты лучше музыкальных, — объяснял он Раде. — Твою музыку ставят на всяких вечеринках, и она гораздо быстрее расходится. Во как дико все устроено. Там вообще невероятно легко стать фотомоделью. Самое главное — это не быть фотомоделью.

Рекламная фотосессия была снята в Бруклине фотографом Терри Ричардсоном за двадцать минут, на «Поляроид». Фиоретти заплатили четыреста тысяч евро. Он обомлел, узнав, что эта сумма переводится в больше чем полмиллиона долларов: он думал, что доллар и евро идут один к одному. На прошлой неделе Фиоретти купил гору в графстве Делавер и вложился в секретный кочевой ресторан своей новейшей подруги Хлои Севиньи. Его план насчет горы включал в себя артистическую коммуну, организованную вокруг бесплатной студии звукозаписи.

— А мои собственные вещи, — продолжил Вик, — я решил больше не выпускать. Уж точно не альбомы.

— Правильно, — сказала Рада. — Альбом мертв как форма.

— Погоди, — не удержался я. — Ты выпустил всего один!

— Ну, — промямлил Вик, — может, буду вывешивать бесплатные треки время от времени.

— Нет-нет, ты у нас теперь бренд, либхен, — вмешалась Зильке, повернувшись к Вику, но объяснение адресуя мне. — Любые новые песни только поставят это под угрозу, йа?

Прямо перед уходом он все-таки сунул мне чек с логотипом «Чарльз Шваб» [75] на пятьсот долларов.

— У тебя здесь теперь открытый кредит! — прокричал я в его замшевую спину, сминая чек в кармане.

Я прекрасно знал, что он никогда сюда не вернется, на этот склад прошлых неудач, что он только что приобрел себе билет в один конец из нашей утомительной дружбы.

— Пока! — запоздало пискнула Рада, когда за Виком и Зильке с шипением закрылась входная дверь. Последним, что я увидел, была правая пятерня Фиоретти, совершающая короткий слалом вниз по спине блондинки, прежде чем по-хозяйски расположиться, сжимаясь и разжимаясь, на ее заду.


С потерей Вика единственным номинально творческим человеком, сделавшим «Кольшицкий» своей штаб-квартирой вдали от дома, стал эмигрант тридцати с гаком лет по имени Аркадий Иволгин. Свободный — читай «безработный» — веб-дизайнер и профессиональный хам, он обомлел, выяснив, что я знаю русский, и с тех пор прилежно появлялся у нас пять-шесть дней в неделю. Полуденный променад моржеподобного Иволгина состоял из шумных одышливых пересадок со стула на стул в поисках соседского вай-фая для своего ноутбука. Его монологи ограничивались двумя темами: он стонал о каком-то грядущем «кредитном кризисе», когда Нина была рядом, и упоенно пошлил, когда ее не было. Нина ненавидела Иволгина, видя в нем вселенскую пародию на тип посетителя, который мы пытались привлечь. Вслух я соглашался, но втайне не так уж тяготился его присутствием. Последнее время я жаловался на жизнь гораздо чаще, чем он.

— Я знаю, что тебе надо сделать, — сказал Аркадий однажды вечером. — Тебе надо нанять Джей Уан. И так ей впендюрить, чтобы у нее веснушки с носа послетали.

— Кто такая Джей Уан? Массажистка?

— Во дает! Это вид визы, J-1, «работа и путешествие».

— Что такое «работа и путешествие»? — Я не имел ни малейшего понятия, что он несет.

— Это последний писк. Весь Брайтон их пялит.

— Ах вот оно что.

— Да послушай ты. Каждое лето в Нью-Йорк приезжают тысячи русских телок. Не московских, мухосранских. Лет по восемнадцать-девятнадцать, и большинство очень даже ничего. Закурить можно?

— Нет, нельзя. Выйди на улицу.

Аркадий пропыхтел мимо меня к двери.

— Это программа такая! — прокричал он через стекло, царапая коробок спичкой, зажатой в его похабных пальцах. — Вокруг Юнион-сквер их немерено, во всяких «Старбаксах». По дому скучают страшно. И английский у них так себе. Для нашего брата снять такую вообще ничего не стоит.

— Понятно.

— Спасибо Джорджу Соросу. — Он наконец прикурил и запыхтел своим «Кентом».

— За это платит Фонд Сороса? Я с ним немного знаком, кстати.

— Неплохо. Я так понял, что эта программа прививает юным россиянкам вкус к предпринимательству. А вместе с ним вкус к эмигрантскому хую. И знаешь что? Это правильно. Это, бля, исторически справедливо.

— Каким образом?

— Ну здрасте, — возмутился Иволгин, жестикулируя сигаретой. — В России нам бы такие ни за что не дали, так? Из-за антисемитизма. А здесь…

— Все ясно.

— Роли поменялись.

— Ага.

— Покупатель, так сказать, выбирает.

— Ладно, — сказал я. — Я понял.

Иволгин открыл рот, чтобы сказать что-то еще, и внезапно захлопнул его, как саквояж. Секундой позже на пороге появилась Нина с двумя тяжелыми на вид пластиковыми пакетами. Иволгин, истинный джентльмен, придержал для нее дверь.

— Привет, Аркадий, — поздоровалась Нина без особого энтузиазма. — Как дела?

— О, все по-прежнему, — ответил Иволгин. — Работа, путешествия. — На этой фразе он мне гнусно подмигнул. — И вам того же.

— Нет, спасибо, — сказала Нина на своем умилительном русско-марсианском. Она знала по-русски всего три фразы: «Я малайка», незаменимое «Нет, спасибо» и «Марк — жопа с ручкой», чему я ее, кстати, не учил.

Нина нагнулась над кассовым аппаратом, повернула ключ для дневного отчета (168 долларов после восьмичасовой смены) и вздохнула.

— Сделали аренду, — провозгласил я машинально своим агитпроповским тоном.

— Угу.

Она ужасно выглядела — бледная, с тонкими губами. Красные прожилки в белках, припухшие веки. Я смотрел на нее, ожидая прилива сочувствия, нежности или, на худой конец, жалости, но чувствовал, к своему ужасу, только тупое раздражение. Я попытался вспомнить — под влиянием, скорее всего, иволгинских подмигиваний, — когда мы в последний раз занимались сексом. Должно быть, недели две назад. В тот вечер мы не закрывали кафе допоздна. Дело шло непривычно резво: «Вог» снимал большую фотосессию в соседнем квартале, и из-за угла плотным потоком шел за самыми дорогими напитками модный люд. Сюжет фотосессии, как я понял, заключался в том, что троица трепетных сестричек в трепетных шелках следующей весны потеряла маму на злых улицах страшного Нью-Йорка. Роль злой улицы выпала Стэнтон-стрит. Погода выдалась на редкость холодной для октября, ртутный столбик едва касался сорока по Фаренгейту, [76] и прямо за рамкой кадра к земле припал стажер с пуховиком в руках. Он походил на птицелова, готового броситься на пернатую жертву. Немолодой фотограф был упакован в камуфляжный жилет, как будто вокруг Фаллуджа или Голанские высоты, и профессионально изображал усталый цинизм во взгляде. Вся эта затея выглядела до боли дорогой; имелась даже подручная бригада художников, периодически подбавляющих граффити на заднем плане.

Я таращился на съемку и при помощи моих новых финансово-экстрасенсорных способностей физически ощущал, как улетучиваются с каждой минутой доллары, как зеленая аура заворачивается воронкой в пустоту. Кто платил за все это? Кто получал прибыль? Скорее всего, перед нами была одна из тех самых безналичных нью-йоркских сделок, в которых много подвидов личной выгоды образуют вкупе этакий нечаянный коммунизм: бесплатные платья, одолженные из салона дизайнера, бесплатные человеко-часы начинающих гримеров и осветителей; результат печатается бесплатно как «статья» — в благодарность международному концерну, которому принадлежит дизайнер, за размещение платной рекламы другого холдинга на соседней странице. Где-то в пятидесяти кварталах к северу отсюда почти нулевая сумма всех этих трудов — скажем, ящик хорошего коньяка — ехала с курьером к стеклянной двери чьего-то офиса. Идеальная замкнутая система. Но какие-то капли просачивались вниз, какие-то крохи падали. Например, мы продали моделям больше сорока капучино — не открыв при этом ни одной пачки цельного молока.

Этот вечер был достаточно весел, достаточно динамичен, чтобы возродить в нас кусочек нашего изначального Kaffeehaustraum. Дверь отворялась, колокольчик звенел, айпод выбил удачную комбинацию Мадонны и «Дафт панк», не по сезону одетые красотки вбегали внутрь и семенили наружу: легко было сделать вид, что так все и было и будет завтра и послезавтра. Фотограф, старый козел, нашел время прошептать Нине на ушко, что хотел бы как-нибудь ее пощелкать, а чешская нимфа состроила мне глазки, хотя вполне вероятно, что ее глазки были так состроены от природы. После того как шапито сложилось и огни погасли, около полуночи, мы с Ниной все еще сияли отраженным светом; лихорадочная кокаиновая энергия съемки передалась нам обоим.

Мы потратились на такси домой, что в последнее время стало редкостью, прибыли на 82-ю с Ниной, полууснувшей у меня на плече, и упали в постель полураздетыми. Процесс помощи друг другу с раздеванием («Ты мне лифчик не расстегнешь?») почти незаметно перешел в секс. Я помню, что на мне остались носки и что я размышлял о том, почему же нагая женщина в носочках — символ соблазна, а голый мужик в носках — это чистый фарс. Я ничего не помню о Нине в ту ночь — была ли она нежна, или пассивна, или неуверенна: секс был почти абстрактным этюдом на тему возбуждения как такового, существующего отдельно от частностей и даже участников.

Как бы мне ни хотелось написать в этой скромной поваренной книге, что навалившиеся проблемы нас с Ниной только сблизили, к октябрю это было не так. Куда уж ближе? Мы прожили последние полгода как один организм, каждым свободным нервом и сухожилием встроенный в кофеварку и кассу. Наши отношения не то чтобы портились. Они… взрослели. Дважды, вешая куртку в прихожей нашей захламленной квартиры, я поймал себя на том, что чуть не сказал: «Дорогая, я дома». Как телесериал, основанный на кинофильме, как кабацкая песня, ставшая государственным гимном, наш союз устаканивался в формальную, чтобы не сказать формалиновую, версию самого себя. Так, представлял себе я, функционируют очень старые браки — все эти трогательные и немножко страшные пары, которые вечно сидят в дальнем углу хорошего французского ресторана, поглощая обед из трех блюд без единого слова. В некотором роде наше венское желание сбылось — мы превратились в Оскара и Маржету Грабал, разве что без преданной клиентуры. Мы просто не думали, что достигнем этого так скоро.


В начале 1950-х годов на венские кафе напал странный недуг — в них перестали ходить. Медные агрегаты, снабжавшие кофеином мозг Теодора Герцля и Витгенштейна, простаивали. Безутешные владельцы один за другим закрывали заведения. Никто толком не понимал, что происходит. Критик Клайв Джеймс в книге «Культурная амнезия» возлагает вину на холокост и последующее иссякание культуры еврейской интеллектуальной беседы. Официальное объяснение того времени винило во всем моду на новые «эспрессо-бары», предтечи «Старбакса», с их богохульной и почти социопатической концепцией кофе на вынос. Что бы ни послужило причиной, Вена нашла слово для результата — Кaffeehaussterben, смерть кофейни, — и мы чувствовали его кислое дыхание на наших затылках. Дни пролетали мимо, наполненные ступором особого сорта. Тихий зал; деликатное бульканье кипятка сквозь набрякший фильтр; приглушенное пение Рады; блестящий красный глаз вишневой ватрушки, теряющий свой лоск к вечеру; две или три бритые головы, покачивающиеся над ноутбуками; французские двери, обрамляющие прямоугольник пустой улицы, подсвеченный по верхнему краю тошнотворно-синим неоном «Дерганого Джо». Время на тонком помоле. Нежный плеск Леты у порога. Натюрморт с кофейником. Kaffeehaussterben.

Поражение окрашивало каждую минуту. Простая прогулка по улице мимо любого успешного заведения вызывала приступы негодования и жалости к себе. Как, почему, с каких пор у этих людей — чья вывеска коверкает название улицы, на которой они находятся, чья идея итальянского ресторана включает в себя повара из крашеного папье-маше, пихающего прохожим тарелку пластмассовых макарон, чей «бутик» состоит из шести маек на рыболовной леске и диджейской будки — дела идут лучше, чем у нас? Я чувствовал себя как человек, проигрывающий спринт выводку черепашек. Как держится за жизнь этот салон татуировок? Этот пыльный магазинчик открыток что, деньги тоже печатает? Сколько посетителей должны подавиться ветками сассафраса, чтобы разорить мошенника Брента Дормауса? А вон то место, с миллионным интерьером прямо со страниц «Аркитекчурал Дайджест», торгующее только рисовым пудингом, — кто спонсирует это сумасшествие? И что есть у всех у них такого, чего нет у нас?

Возможно, ответ действительно заключался в пиаре. Мы наивно ожидали, что вести о нас разойдутся из уст в уста в городе, в котором никто ни на секунду не затыкается. Мы ошиблись. Манхэттен не был набит гурманами, способными разнюхать сладкий аромат цайдлевского «Штатгальтера» с другой стороны Хаустон-стрит; о нет, он кишел пошляками, позерами и подражателями, которые оценят качество, только когда им это прикажет какой-нибудь журнал, канал, портал, «Вог», блог, Бог. Кто-то другой должен будет просветить нью-йоркцев насчет нашего великолепия — даже если за это придется заплатить нам самим.


— Здравствуйте, — сказала высокая блондинка. — Я Брук Дельбанко. А это моя коллега, Норико Спивак.

— Приветик! — крикнула крохотная брюнетка и помахала, как будто расстояние между нами было не метр, а десять. Обе были одинаково одеты в кремовые блузки и строгие черные юбки, но Спивак волокла огромную фестончатую сумку, похожую по форме на шанхайский пельмень, в то время как Дельбанко сжимала под локтем, как термометр, ридикюль. Сразу видно было, что они работают по системе «хороший полицейский — плохой полицейский»: одна брала авторитетом, другая жизнерадостностью.

— Очень приятно, — сказал я, подстраиваясь под тональную частоту скорее Брук, нежели Норико.

— Взаимно (Брук).

— Хи-хи (Норико).

— Ваше кафе так изысканно. Скажите, а это не….

— Боже мой, — перебила Норико, указывая через мое плечо на вывеску «Цайдля». — Ты посмотри на это. Ну точно как в Европе.

Нина стояла в стороне и выглядела такой довольной, будто нарисовала эти две карикатуры сама. На самом деле она их и нашла, через Лидию Фукс: их агентство, «Будильник», занималось продвижением «ЛФФ», новой галереи Лидии и Фредерика. Веб-сайт «Будильника» перечислял на первый взгляд случайный набор клиентов: два модных фотографа, сеть псевдоитальянских кафе «Кози», диктор второго (воскресного) состава утренней программы «Сегодня». О каждом из них я, впрочем, что-то слышал, что говорило в пользу «Будильника».

Пока ее коллега продолжала верещать, Брук перешла в режим рекогносцировки. Она вытащила крохотный «молескин» и стала записывать свои наблюдения скорописью: каждое слово — удар и росчерк, как автограф.

— Что означает «mittel»? — спросила она, указывая авторучкой и подбородком на оборотную сторону нашей бнлингвальной надписи на витрине, «Mittel European Kaffee House».

— «Средне». — Я всегда глупо себя чувствовал, отвечая на этот вопрос.

— Брук, давай купим это место для себя! — взвизгнула Норико. Я задумался, не является ли само присутствие этой девушки одним большим маневром для отвода глаз (Брук оценивает вас, пока вы оцениваете Норико). Или, еще более коварным образом, марионетка — это Брук, а марионеточник, наоборот, Норико. В любом случае я понимал, что нас очень профессионально берут в оборот.

Чувство это мне нравилось. Впервые за три месяца управления микрохаосом кто-то кроме Нины или меня принимал решения. Я показал Брук наш стиль сервировки кофе (который она, как и следовало ожидать, нашла восхитительным — серебряный поднос, печенюшка, стакан сельтерской с крохотной ложечкой сверху, вся эта кукольная ерунда), греясь в лучах чужого одобрения. Наверное, мне все-таки нужен был начальник в жизни.

— «Кольшицкий», — произнесла Брук, пробуя слово на вкус. — «Кольшицкий». Я могу поработать с этим «К». Явный потенциал для логотипа. Можно подумать о ребрендинге других вещей в том же направлении. Такая… игривая германизация. Понимаете? Кляйне Мокка. Мит дер Карамель. Хотя… — Взгляд Брук упал на жестяную вывеску с логотипом «Цайдля», которую Норико нашла такой «европейской». Вывеска, как вы, вероятно, помните, изображала стилизованный силуэт чернокожего мальчика в красной феске.

— Я знаю, это не вполне политкорректно, — сказал я, разводя руками. — Длинная история. Хозяин…

Брук задумчиво осмотрела изображение и даже сделала быстрый неплохой набросок в своем блокноте.

— А что если мальчик не будет черным? — спросила она.

— Он мавр, — объяснила Нина. — Это отсылка к корням европейской кофейной торговли.

— Я понимаю, — сказала Брук тоном столь терпеливым, что он выдавал полное отсутствие терпения. — Я говорю не о расе, а о самом силуэте. Вы не можете перекрасить его в красный, под цвет шапочки? Или в золотой? У-у-у, золотой, — она неожиданно приободрилась. — Можно будет назвать его «Золотой мальчик». Это уже готовый бренд. Линия сезонных напитков «Золотой мальчик». Латте «Золотой молочник». «Золотой… зайчик»? Спонсируйте какую-нибудь детскую благотворительность. О, «Золотая молодежь»! Устройте лото. Пусть люди оставляют визитки прямо здесь, рядом с кассой. «Золотой мальчик» месяца в кафе «Кольшицкий» получает бесплатный эспрессо в течение года! Тем временем мы собираем все остальные адреса для электронной рассылки. У вас ведь есть ежемесячная рассылка? Должна быть. А что если это девочка? «Золотая девочка» — нежелательный для нас имидж. [77] Так, думаем, думаем.

Норико смотрела на Брук с выражением, обычно появляющимся у паломников перед святыми мощами. Когда Нина попыталась что-то вставить, она на нее всерьез шикнула. Наступала кульминация представления. Смертельный трюк. Спиритический сеанс. Единение с Великим Пиарщиком в небесах. Брук кружилась вокруг столиков, проводя рукой по стенам и мебели и тихо шепча «золотой мальчик». Наконец она остановилась.

— Да, — произнесла она, будто включая громкоговоритель посередине внутреннего монолога. — Да, да, да. «Золотой мальчик». Это сработает. И знаете что? Вы даже сможете постепенно — если захотите, конечно, — отойти от названия «Кольшицкий». «Золотой мальчик» может стать настолько сильным брендом.

— Точно, — подхватила Норико, заняв свою первоначальную позицию рядом с Брук. — «Кольшицкий» — такое… такое жесткое слово. — Тут она ахнула и прижала ладонь к губам. — Ой, я, наверное, вас ужасно обидела, да?

— Да нет, что вы.

Я не обиделся. Но и «Золотой мальчик» не привел меня в особый восторг. Или привел? Я и сам запутался: Брук повторила эти слова столько раз, что они уже звучали у меня в голове как существующий бренд. Как «Майкрософт», или «Боинг», или «Колдплей», или «Цайдль», или «Шапокляк». Или «Кельвин Кляйн». Или, чего уж там, «Джезва Дерганого Джо».


Мы с Ниной не говорили об этом — последнее время мы избегали разговоров на многие темы, — но я видел, что наши реакции на акробатическое выступление Брук и Норико очень сильно разнились. Мне, признаюсь, оно немного подняло настроение и даже реанимировало пару былых фантазий. Хорошая рецензия в «Тайм-ауте», пара доброжелательных упоминаний на блогах — это все, что требовалось, чтобы дать знать о нашем существовании мириадам потенциальных клиентов: умным, образованным, взыскательным любителям кофе, которые явно где-то существовали. Нина, наоборот, выглядела еще более удрученной, чем обычно. Когда мы вернулись домой в тот вечер, она окинула квартиру полубезумным взором, объявила, что «мы живем в свинарнике», и принялась за чистку каждого квадратного дюйма.

Насчет свинарника она была, кстати, права. Мы приходили сюда в основном спать, мыться и ссориться. Уборщицу Инару мы отпустили еще в июле, как только поняли, что она получает втрое больше Рады. Наша квартира никогда не могла похвастаться концептуальностью интерьера — единственным жильцом, регулярно привносившим свою лепту в декор, была Кацуко, которая время от времени разбивала вазу, — но к октябрю она стала выглядеть совершенно абсурдно. Кухня, которой мы не пользовались с позднего лета (вы ожидали, что мы придем домой и будем готовить?), превратилась в кладовку хлама всех сортов. Окаменевшие торты — руины ранних экспериментов с выпечкой, когда мы еще думали, что сможем стряпать свои пирожные, — делили духовку со сковородками и стопкой гранок. Вся одежда валялась на виду: я не потрудился упаковать наши летние вещи в сентябре, а просто притащил из подвала чемоданы с зимними и вытряхнул содержимое на пол спальни. Коробки от пиццы «Домино», единственной доступной после полуночи в нашем районе еды, стали накапливаться сперва на кухне, затем у кровати. Когда Кацуко ходила по ним, внутри гремели зачерствевшие корки.

Нина убирала методично, прилежно, используя спреи, пасты, порошки, салфетки и щетки, о существовании которых я и не подозревал. Она почистила кафель в ванной одним раствором, а замазку между плитками — другим. Она вымыла холодильник. Она вымыла за холодильником. Сначала я пытался помочь, потом просто старался не попадаться под ноги.

— Что ты делаешь? — наконец спросил я, наблюдая, как моя жена тщится выкинуть четырехмесячный торт в мусорное ведро. Она неистово трясла противнем, и все ее тонкое тело участвовало в этом процессе, как будто противень был наэлектризован и тряс ее; свинцовый диск торта выпал и с грохотом приземлился поперек ведра. Часы на микроволновой печи у Нины за спиной показывали 1:34 ночи.

— Возвращаю это место к цивилизации, — сказала она.

— Хорошо. Но почему сейчас? Я не хочу впадать в дешевый психоанализ, но…

— Но что? — Нина встала на колени перед мусоркой, сдирая упрямую корку теста с края сковородки, и прищурилась на меня снизу вверх. Она напоминала енота, застигнутого лучом фонарика.

— Ну… похоже, что ты занимается этим, чтобы избежать разговора.

— Нет. Я занимаюсь этим, чтобы избежать крыс.

— Нина, — сказал я. — Пожалуйста, перестань скрести на секунду. Объясни мне, что происходит. Тебе не нравится вся эта затея с пиаром? Слишком дорого?

— Не знаю. По-моему, две тысячи в месяц — это очень много денег.

— Почему бы нам не вынуть еще немного из инвестиционного фонда? Он все равно последнее время почти ничего не платит. — Фонд, доставлявший нам единственные не связанные с кофе средства к существованию (путем магического перемалывания денег, взятых в долг под залог квартиры), действительно последнее время забарахлил. В июне, даже после того, как мы вытащили из него деньги на ремонт помещения, на оставшиеся полмиллиона набежало 1900 долларов процентов. Августовский же дивиденд почему-то равнялся жалким 760 долларам.

При упоминании фонда Нина застыла, как будто я выкрикнул непристойность.

— Возможно, — наконец сказала она, распрямляя спину. — Не знаю. Вопрос в том, за что мы вообще платим. Это удвоит наш оборот? Утроит? У этих девушек нет никакого конкретного расклада. Это как ходить к гадалке. Я не привыкла платить за такие… пустые вещи.

— Но ты ходишь к гадалкам.

— Туше, — признала Нина с ноткой былой игривости. Меня это приободрило.

— Послушай, иначе не бывает. Да, мы нанимаем их на авось. Но мы никогда себе не простим, если не сделаем вообще ничего. Нина, давай попробуем. Это наш последний шанс. Клянусь, я не дотронусь до фонда. Как-нибудь выкрою деньги из существующего бюджета.

— Серьезно?

— Да. Обещаю.


Я говорил правду — в самой узкой интерпретации. (Дремлющий в Нине юрист был бы мною доволен.) На самом же деле я обнаружил остроумное решение проблемы уменьшающихся дивидендов. Так как мы не могли усилием воли повысить доходность наших активов, мы должны были сделать более дешевыми наши обязательства. Засим наш семипроцентный займ одним росчерком пера переродился в чудесно дешевую трехпроцентную ипотеку с плавающей ставкой от банка «Америморт», нового игрока на поле недвижимости. Вуаля: я удвоил чек за следующий месяц, не дотрагиваясь до фонда, как обещал.

Этот гамбит, однако, вступал в действие только в ноябре, а кровотечение нужно было остановить сейчас. Я извинился перед экстерминатором, который за двести долларов в месяц пшикал по углам из баллончика, отчего туранчоксы только росли и лоснились. Я вежливо сказал «оревуар» Эркюлю, к тому времени нанявшему уже третью замену Раде (огромную матрону со Среднего Запада, которая им, кажется, всерьез командовала); он послал меня на хрен на заметно улучшившемся английском. Нашим новым поставщиком выпечки стала кондитерская «Изобретение вальса» — то самое нью-джерсийское местечко с маленькими свинолицыми моцартами, с презрением отвергнутое нами в июне. Их круассаны стоили семьдесят пять центов, а не доллар двадцать пять, как у «Шапокляк», и напоминали упругостью и формой диванную подушку. По закону бутерброда это означало, что в них приходилось впихивать в два раза больше грюйера для наших горячих сэндвичей. Что, в свою очередь, перестало быть проблемой, как только грюйер превратился в сыр «особый». Я собирался заменить органическую газировку «Унну» на что-нибудь попроще, когда ее производитель своевременно обанкротился.

В конце концов мы отбили октябрьскую арендную плату на частной вечеринке в честь дня рождения одного из менеджеров магазина мехов. По-моему, они собирались приглядывать за лавкой во время празднования, что существенно ограничивало выбор подходящих мест. Вечеринка была тематической: хотя имениннику исполнялось пятьдесят пять, его коллеги решили, что будет ужасно смешно украсить кафе как будто в честь новорожденного. Они надругались над «Кольшицким» как могли. Воздушные шарики печально бодали потолок, как отставшие от стайки сперматозоиды. Картонные аисты с бумажными гармошками на месте крыльев и телескопическими шеями присели на полки с идеально упакованным дорогим кофе. Транспарант «У НАС МАЛЬЧИК!» повис в дверях — лицом, слава богу, вовнутрь.

Организатор вечеринки не заметил, что у нас нет лицензии на продажу алкоголя, но к этому моменту законы меня уже не волновали. Я просто брал заказы у отмечающих и бежал в ближайший винный. Меховщики, включая стодвадцатикилограммового новорожденного, напились до поросячьего визга, и кого-то вырвало на витрину с пирожными. Я не могу сказать, что меня сильнее напугало тем вечером — бесчинства, которым мы потакали, или моя плохо скрытая радость, что теперь мы сможем заплатить булочнику и еще на один месяц отложить разборку с Ави.

Задабривание плеяды кредиторов требовало ежедневной перетасовки приоритетов. Я наловчился правильно оценивать людское терпение: кому нужно заплатить сейчас, с кем можно проканителить лишнюю неделю. Кого, в самом крайнем случае, можно вообще прокатить без ощутимых последствий. (Веселого корейца, моющего нам окна? Легко. Молчаливого господина в спортивном костюме, отвечающего за вывоз мусора? Ни в коем случае.) Оптовые поставщики больше не хотели заморачиваться нашими крохотными заказами, так что большинство продуктов закупалось в бодеге на углу. Некоторые вещи мы вообще перестали покупать впрок. Если кто-то заказывал салат, я несся за зеленью. Хозяин лавки, скрытный индус по имени Прашант Суперсад, оказался отцом мальчика, продававшего носки с лотка. Он находил мои периодические появления с языком на плече занимательными и вскоре начал пропускать меня без очереди. «Разойдись, народ, пропускаем кофевара, — нараспев объявлял он. — Как дела, кофевар?»

Наше меню тихой сапой мутировало. Цветастые описания оставались те же («Паштет из дикого кабана в пергаменте с растопленным бри и органическим розмарином»), но за шторкой, в кухнетке, все упрощалось и ставилось на поток. Все более сомнительные элементы отвоевывали себе место на полках. Кабаний паштет, например, изначально приходивший в виде дрожащего от собственной свежести кирпичика из фирмы «Три поросенка», теперь превратился в простой «деревенский паштет» из универмага: свинина в пластиковом корытце, проложенная куриной печенью и еще бог знает чем, стынущая в желе, бессмертная, четыре бакса в розницу. Он был гораздо ближе к холодцу, чем к шедевру, расписанному в меню.

И все же определенные стандарты у нас сохранились. Кофе от «Цайдля» был неприкосновенен. Шоколадные круассаны, которые в нью-джерсийской интерпретации выглядели как свернутые в рулон использованные подгузники, мы просто вычеркнули из меню; я надеялся, что в качестве побочного эффекта это положит конец ежедневным визитам Кайла Свинтона. Вместо этого он переключился на обычные круассаны, чьи доморощенные достоинства, давно уже не существующие, он прилежно продолжал восхвалять. (Лучше бы он просто признался, что приходит глазеть на Нину.) Большинство принятых мной мер по уменьшению затрат были основаны не на тайном разбодяживании ингредиентов, а на устранении любых излишеств. Фасад кое-как держался, но за кулисами «Кольшицкий» выглядел как сосисочная: наше меню состояло из бесконечных комбинаций пяти-шести предметов. Из каждого ингредиента выжималось максимальное количество блюд. К примеру, грюйер — то есть сыр «особый» — подавался в круассане, на тосте, в ватрушке, в блине, к салату и, наконец, как одна третья «сырной тарелки» (где он снова и снова встречался, как троица алкашей вокруг бутылки, с дешевым бри и нашим вторым по работоспособности сыром, манчего). Иногда, пытаясь увеличить соотношение блюд и ингредиентов, я становился до безумия изобретателен. Ранее Нина сочинила так называемый «Вермонтский мокко» — это был обычный мокко, но с ложкой кленового сиропа в эспрессо и еще одним зигзагом сиропа по припудренной какао пене. Этот напиток позволял нам частично задобрить любителей ароматизированного кофе, не опускаясь до продажи такового. Так как у нас теперь был в запасе кленовый сироп, я брал сардельки, кромсал их на дольки, валял в сиропе, кидал в духовку и называл результат «глазированные сосиски к завтраку» или, если меня тянуло на экстравагантность, «поросячьи монетки в сладком соусе». Мы все еще пытались быть утонченными — люди любят утонченность! — но утонченность теперь вынималась из консервной банки. Мы полюбили продукты вроде копченой форели (срок годности: 28 дней; приготовление: положи на салатный лист, добавь дольку лимона), фуа-гра из банки, маринованной селедки, икры и ее заменителей. Удивительно, если подумать, как много предметов роскоши продаются в такой же упаковке, как кошачья еда.

Волшебное слово «трюфеля» добавляло не менее пяти долларов к цене блюда (что бы вы предпочли, «бутерброд с яйцом» или «яйцо пашот с трюфелями на поджаренной бриоши с ростками подсолнуха и тертым грюйером»?), но означало оно только то, что мы вытряхивали на яйцо пару капель масла из белых трюфелей. Это масло, хоть и действительно дорогое — около ста долларов за бутылку, — было достаточно ароматным, чтобы взять всё остальные ингредиенты в заложники и высадить их где-то в районе Монте-Карло. Год спустя на две трети полная бутылка все еще смотрит на меня с кухонной полки.

В целом наша кухня напоминала некогда модный городской район в состоянии упадка. Сначала откидываются бутики и галереи, и на их место въезжает «Гэп»; затем «Гэп» уступает место «Олд нэйви», «Олд нэйви» — магазину «Все за 99 центов»; не успеешь оглянуться, как молодежь в огромных куртках начинает топтаться у закрытой бодеги и женщина в мини-юбке склоняется к пассажирскому окну «форда-тауруса» для делового разговора с нервным водителем.

Настоящий район вокруг нас тем временем становился ощутимо богаче. По вечерам рубашки от Пола Смита явно превалировали над ироничными майками. Наш «европейский» завтрак (с десяти до полудня) давно отмер, но внезапно участились заказы на двойной эспрессо поздними вечерами: в район стали просачиваться ночные трейдеры. Ближайший бар отменил «рок-н-ролльную викторину» и установил два плазменных телевизора, вечно настроенных на спортивные каналы. «Джазовый бранч» поднял свою заспанную голову.

Лаконичный серб, торгующий дорогой оптикой в конце нашего квартала, расширился, вытеснив из соседнего помещения гадалку. Пуэрториканский портной, подшивавший подолы за четыре доллара, уступил место очкастому британцу, который строил из себя Элвиса Костелло, специализировался на пошиве костюмов за четыре тысячи долларов с ужайшими лацканами и пурпурной подкладкой и втайне скидывал всю работу своему предшественнику.

Чуть дальше происходили еще более странные вещи. «Тоник» через пять улиц от нас, клуб, в котором мы с Ниной (в те дни, когда у нас были время и энергия ходить на концерты) переслушали всех от гитариста Марка Рибо в дуэте с необъявленной Йоко Оно до набирающего популярность Вика на разогреве у еле стоявших на ногах «Шпилерфрау», закрылся. Устрашающий кондоминиум сапфирного цвета пробился сквозь асфальт с южной стороны; чуть меньший теснил его с севера. Через день после закрытия «Тоника» Марк Рибо взломал забитую дверь, вышел на сцену и играл, пока полиция и приехавшие сносить здание рабочие не вытащили его на улицу. Разговоры об отеле на Орчард-стрит шли годами, но теперь на Орчард-стрит был отель, или по крайней мере скелет оного — серая бетонная клетка, рассевшаяся над гаражами и пятиэтажками. В Индиане мои родители, внезапно охваченные желанием перебраться в лучший климат, безрезультатно пытались продать двухэтажный дом, в котором я вырос. У Беллы появилась аллергия на холод — странное заболевание для уроженки Ленинграда, — и они хотели переехать к ноябрю; они урезали цену и продолжали кромсать, дойдя в конце концов до пятизначных цифр. На моем же острове этой суммы, умноженной на десять, еле хватило бы на однокомнатную квартиру. «Пузырь», о котором все заговорили, казался защитной сферой, силовым полем, мерцающим вокруг Нью-Йорка.

Вдобавок ко всему «Таймс» напечатала благоговейную статью об Ави Сосна, поставив ее — из всех возможных разделов — в рубрику «Стиль». Сосна выходил провидцем, мастером цайтгайста и чуть ли не общественным деятелем. По мнению автора, Ави уже оставил свой след в поп-культуре в середине восьмидесятых, когда стал снабжать хип-хоповскую тусовку трениками на заказ; теперь, в качестве миллионера-домовладельца, он якобы делал это опять, сдавая «со скидкой» помещения «модным» бутикам и галереям. От статьи создавалось впечатление, что Ави не просто владел куском района, но каким-то образом его курировал. Для тех, кто когда-либо встречал Сосна с его подтяжками и кругами пота под мышками, сама идея Ави как продвинутого трендсеттера — само упоминание слов «Ави Сосна» и «стиль» в одном предложении — звучала уморительно. Месяцем раньше мы с Ниной прохихикали бы над этим целую неделю. Сейчас, когда «Кольшицкий» находился практически в закладе у Сосна (еще один дохлый месяц означал бы разорванный договор аренды и потерянный залог), все это не казалось таким уж смешным. Меня впервые в жизни подмывало написать письмо редактору. Хотя что я мог сказать? Что мы и такие же, как мы, люди пришли в этот район по собственной воле и вкалывали как лошади, чтобы здесь остаться? Я даже не знал, было ли в этом что-либо похвальное.

На фотографии в газете Ави изо всех сил тщился выглядеть по-отечески, оглядывая свои владения с крыши одной из пятиэтажек. Подпись под снимком гласила: «Авигдор Сосна, ключевая фигура в ренессансе Нижнего Ист-Сайда, предпочитает оставаться в тени». Ага — настолько, что согласился позировать фотографу «Таймс».

Что-то задело меня в этом портрете. Я уставился на него, пытаясь определить причину, и наконец понял. Если отнять тридцать лет и добавить глаз, Ави был бы заметно похож на меня со сделанной Ниной фотографии. Той самой, которую Свинтон купил на вернисаже и в которую скорее всего сейчас метал дротики.

Я зашел в кафе и тут же на него напоролся: Свинтон жевал свой ежедневный круассан и подлизывался к моей жене.

Дело было после одиннадцати вечера в четверг. По расписанию работали Нина и Рада, но последнее время я перестал уходить домой после своей утренней смены. Я болтался по району: доходил до Деланси, съедал кусок пиццы в «Массимо», если там не было самого Массимо, наблюдал через ограду, как стайка китайских пенсионеров в сонном унисоне занимается тай-чи, гулял по засыпанной листьями аллее, разбивавшей надвое Аллен-стрит, смотрел и пересматривал фильмы в ближайшем кинотеатре. Потом возвращался на Фуллертон-стрит и составлял Нине компанию в метро по пути домой.

— Привет, — сказал я. — Как дела?

— Сделали аренду, — бойко ответила Нина.

— Нина мне только что рассказала об этом мужике, Эркюле, — сказал Кайл. — Ну и ну.

— А я смотрю, капитан покинул корабль, — заметил я.

— Нет-нет, — возразил Кайл. — Я просто зашел увести Нину.

По крайней мере ты честен, подумал я.

— Вот как!

— Только через дорогу, — улыбнулась Нина. — Я попросила Кайла помочь мне с бухгалтерией.

Так держать, Ляу: пассивно-агрессивный гамбит, достойный Ки. Я мог уничтожить ее, сказав именно это (она совершенно расклеивалась, если кто-либо, в любом контексте, сравнивал ее с матерью), но в бойцовском клубе Шарф—Ляу это был запрещенный прием.

— То есть ты покажешь ему наши бухгалтерские книги? — спросил я вместо этого, подтащив стул и усевшись рядом с Ниной, напротив Свинтона.

— Книги? Дорогой мой, у нас нет никаких книг, одни пачки мятых счетов.

Я наклонился и зашептал Нине в ухо, многозначительно посматривая на Кайла:

— Я имею в виду, ты дашь Свинтону знать, как плохи у нас дела?

Нина отодвинулась и посмотрела на меня не с жалостью, а скорее с удивлением, как будто я только что откусил хороший кусок от бруска мыла.

— Нет, Марк, — язвительно прошептала она в ухо мне, — я скажу, что все прекрасно, и попрошу совета, как сделать хуже.

— Делай что хочешь, — громко сказал я. — Я помогу Раде с уборкой. Не жди меня. Увидимся дома.

Я посмотрел вслед уходящей парочке — Кайл придержал для Нины дверь — и продолжал смотреть, пока они не исчезли в закрытом «Дерганом Джо».

— Так, стулья вверх! Заведи какую-нибудь уборочную музыку, пожалуйста.

Рада принялась возиться у прилавка, а я пошел в недокухню подметать, кипятиться и мечтать о том, чтобы наконец-то найти потерявшееся обручальное кольцо Нины. Ну давай же. Сегодня. Именно сегодня. Вылезай.

Из динамиков в зале тем временем доносилось что-то ужасное. Блеклый мужской тенор, продублированный той же глоткой, вымучившей из себя лилипутский фальцет, распевал чушь под бардовского уровня акустическую гитару и громыхающие не в такт барабаны. На каждом восьмом такте вступал одинокий тромбон, выдувающий одни и те же въедливые три ноты, будто в издевку над самой идеей духовой секции. Должно быть, кто-то из друзей Рады, решил я. Это просто не могло быть профессиональной записью. Я не разобрал бы слов, даже если бы хотел — а я не хотел, — пока песня не доковыляла до припева.

Он слегка изменил текст, но я все равно точно знал, что это было такое.

Вечер субботы.
На улицах трафик.
Ты нацепила
Коричневый шарфик.

Снег под ногами,
Но жарко как в Африке
Мальчику с девочкой
В коричневом шарфике.

Каждое повторение ключевой строчки тянуло за собой все тот же инфернальный тромбонный рифф. Это было невыносимо. Я раздвинул бусиничную занавеску и медленно вышел в центр свежевымытого зала.

— Извини, — сказал я. — Что ты слушаешь?

— Ты серьезно? — Рада перестала протирать витрину. — Не узнаешь своего друга?

— Узнаю. И это что, хит?

— Ну, — протянула Рада, — не в широких кругах, но…

— Пожалуйста, выключи и уходи. — Я понятия не имел, что скажу это, даже когда мои губы уже формировали слова.

— Уходи?! — Рада перегнулась через стойку. Бедлам уступил место пронзительной тишине.

— Да.

— Хм… — Рада почесала нос. — Я могу и не вернуться.

— Нам будет тебя не хватать, — сказал я беспомощно, и мы оба уставились на сохнущий пол.

— По-моему, меня увольняют, — наконец произнесла она.

— Серьезно? По-моему, ты увольняешься.

— Жопа, — пробормотала Рада и начала запихивать вещи в сумку. Она свила себе у нас солидное гнездо. Из разных закутков появились на свет не меньше шести или семи книжек, шаль, шарф, термос, самопальные диски «Молди пичез», Ману Чао, «Сверлиз» и Сеу Хорхе, клубок сцепленных сувенирных брелоков… я не мог больше выносить эту бесконечно телескопирующую сцену и вернулся в кухнетку мыть посуду.

Я скреб, тер, мылил и страдал от мощнейшего приступа недуга, который немцы — у которых, опять же, есть подходящее слово для любого психического состояния — зовут «ушным червем», когда одна музыкальная фраза западает в черепную коробку и, закольцевавшись, болтается там часами. Меня мучила та самая трехнотная партия тромбона. Я никак не мог перестать ее про себя насвистывать. Она была отвратительна, оскорбительна, инфантильна, плохо сыграна и еще хуже записана. И абсолютно неистребима. Виктор Фиоретти выиграл этот раунд — а задним числом и все остальные.

— А вам здесь не скучно, как я погляжу, — раздался незнакомый женский голос.

Я не торопясь поднял голову, внезапно отяжелевшую от мучительного осознания, что на самом деле пел я вовсе не про себя. Я практически орал слова песни, перекрикивая звон тарелок и шум воды.

Существо, встретившее мой взгляд, было женского пола, молодым, невысоким, темноволосым, невысоким, молодым и женского пола. В ней чувствовалось что-то пугливое, оленье — черта, которую я почему-то приписывал француженкам. Зато одежда ее была стопроцентно нижнеистсайдовская, настолько, что смахивала на карнавальный костюм: огромная черная майка с логотипом группы «Баухаус», перепоясанная широким как корсет ремнем, колготки в очень крупную сеточку и сапоги гармошкой. Не сводя с меня глаз, гостья наклонила голову и принялась массировать рукой затылок, демонстрируя голубоватую кожу на внутренней стороне бицепса. Татуировка, изображавшая языки пламени, тянулась от подмышки и лизала локоть. Я подозревал, что это украшение было всего лишь наиболее заметным из многих.

— Привет, — хрипловато сказало существо. — Плачущая девушка на входе сказала, что мне сюда можно. Мне сюда можно?

— Знаете ли, — ответил я, — мы обычно не позволяем людям врываться на кухню.

— Почему? — спросила она. — Тут довольно чисто. — У нее был легкий акцент.

— Дело не в… Вам что-то нужно?

— Да, — сказала пламенная фанатка «Баухауса». — Возьмете меня на работу?

Даже если отвлечься от театральной своевременности ее появления, напоминавшей якобинскую комедию, я никогда не слышал, чтобы вопрос ставили таким образом. Обычно звучало осторожное «Нет ли у вас вакансии?», и рука робко тянулась в рюкзак за помятым резюме. Ее прямота мне понравилась.

— Все возможно. А вас можно? В смысле, с документами у вас все в порядке? — поправился я.

— Можно. Я из Квебека… — Ага! — …но разрешение на работу у меня есть.

— Вы в каких-нибудь кафе раньше работали?

— А то.

Я подождал несколько секунд. По идее дальше должно бы последовать пояснение, в каких кафе она работала. Этой информацией, как вскоре стало ясно, гостья делиться не желала.

— Не хотите назвать парочку?

— Не особенно.

Это мне тоже показалось довольно милым. Входная дверь открылась и закрылась, но я не потрудился выйти проверить, что там творится: я знал, что это уходит Рада. Мы уже месяц не видали ни одного посетителя в такой поздний час.

— А о венском кофе вы что-нибудь знаете? И вообще о кофе?

— Н-нет. — Она меняла тактику: скрывала хрипотцу, педалировала трепетность. Ее голос подпрыгнул на октаву. — Но я очень быстро учусь.

Я решил, что именно прозрачность и неуклюжесть ее уловок выдает настоящее желание попасть на работу. Интересно: с девушками из «Будильника» я сразу заподозрил, что за их напускной простотой кроется какой-то злой гений, а здесь мне это даже не пришло в голову. Удивительно, как много мыслей не приходит в голову, когда перед вами стоит двадцатилетняя француженка, пусть канадская, в сетчатых колготках. И как много приходит.

— Да, кстати, — спохватился я. — Как вас зовут?

Она расплылась в ухмылке. Она поняла, что на работу ее берут. Она знала это уже несколько минут. Наверное, с момента, когда я покраснел на фразе «А вас можно?». Вопрос о ее имени был фактически равносилен подписанию контракта.

— Карина.

— Семь долларов в час для вас приемлемы? — Рада получала восемь пятьдесят.

— Ну, на крайняк, — сказала Карина, кое-как соорудила сокрушенное выражение лица, но тут же разулыбалась опять и даже запрыгала на месте. — Ладно! Но только пока вы не поймете, насколько большего я заслуживаю.


Теперь я должен был рассказать жене, что в одностороннем порядке уволил Раду и нанял другую баристу через десять минут после того, как она отлучилась с Кайлом. И что новое прибавление к семье «Кольшицкого» — двадцатилетка с нулевым опытом. И нулевым размером.

Я надеялся, что мне удастся дать Нине отчет о событиях вечера, не представ при этом кобелем или ослом. Экономия полутора долларов в час задним числом придавала моим действиям логику.

Когда я пришел домой («Дорогая, я…»), Нина уже играла в «Шарики». Последнее время она проводила почти по два часа в день, складывая цветные шары в ряды. Она играла со звуком — какофонией цензорского писка, спортивных свистков, стеклянного звона и кассового дребезжания.

— Кайл знает потрясающие вещи, — объявила она, не отрываясь от игры. — Я многому научилась.

— Кайл? Потрясающие? — спросил я. — Это все равно что сказать «я только что съела изумительную галету».

— Ох, заткнись, — пробормотала она, без сомнения наслаждаясь Свинтонским закулисным преклонением.

— Я нанял новую девушку, — выпалил я.

— Что значит нанял? Прямо сейчас?

— Я не имею в виду, что их теперь две. Я отпустил Раду. Из экономии. Новенькая дешевле. — Я повысил голос. — Ты же этого хотела, правильно?

Нина поставила игру на паузу и развернулась.

— Но мне нравилась Рада.

— Ну что ж. Ты ее без меня наняла, я ее без тебя уволил.

— А посмотреть на новую девушку я хоть смогу?

— Конечно, сможешь, — я смягчил тон. — Еще абсолютно ничего не решено. Я просто сказал ей зайти в среду… и пятницу.

— На пробы? Или за деньги?

— На пробы… Платные пробы.

— Так чем это отличается от найма?

— Слушай, я уже извинился.

— Когда?!

Я оттеснил Нину и сел перед компьютером проверить почту. Удалил строгое письмо от электрической компании. Неоплаченные счета за электричество валялись в «Кольшицком» с сентября. Я мельком подивился, как мы дошли до жизни, в которой это было последней из моих проблем.

— Односторонность решения меня не волнует, — сказала Нина, хотя это было явно не так. — Я просто удивлена, что ты так темнишь. Она работать умеет? Опыт у нее есть?

— Да, конечно. То есть она… крайне молода.

— Насколько?

— Крайне.

— Господи. Ей что, двенадцать?

Во второй раз за вечер я почувствовал, как к горлу подкатывает затхлая волна всепоглощающей, бесцельной ярости. Я сглотнул ее, как смог, и тихо объяснил Нине, что нет, нашей новой баристе не двенадцать, что мое нововведение сэкономит нам 450 долларов в месяц, $1,50×10×30, и что именно эта мера, вполне возможно, поможет нам свести концы с концами в ноябре, и если она с данной мерой не согласна, то не желает ли она предложить другой, более привлекательный, более человечный способ сократить наши расходы, не снизив при этом уровень обслуживания, и если она может предложить такой способ, я был бы счастлив ее выслушать. Счастлив.

Вместо этого Нина просто расплакалась. Какой же это конструктивный диалог, скажите на милость?

Утро среды не оказалось катастрофическим, как я боялся. Карина пришла в белой рубашке и джинсах, была безупречно вежлива и уважительна с Ниной и даже немного разбиралась в приготовлении кофе, отчего у меня отпустило дыхание: мне казалось, что испытательный срок проходила не новая работница, а я. К двум часам Нина решила, что Карина с работой справится, и ушла на раннюю прощальную встречу в баре с Радой. («Извинись за меня», — сказал я ей в спину. Нина не развернулась, но ее лопатки каким-то образом сумели выразить негодование.)

— А как твоя фамилия? — спросил я у Карины.

— Ха! Произнесешь ее правильно — получишь приз, — объявила она, сняла квиток с погашенным счетом с иглы, на которую мы их накалывали, и написала что-то на обратной стороне. — Вот.

Ее фамилия была Rochechouart.

— Рошешуар, — сказал я.

— Впечатлена. А как твое полное имя? — Приз, судя по всему, был забыт.

— Марк Шарф, — сказал я, ощущая во рту, как обычно, когда я произношу свое имя вслух, вкус сухого клейстера.

— Полное! Полное! У тебя есть второе имя?

Я поморщился.

— Николас.

— Отлично! — воскликнула Карина Рошешуар и записала его одним словом: МАРКНИКОЛАСШАРФ. Единственное, что я ненавидел больше, чем свою фамилию, это мое второе имя (или, по-русски, отчество), стыдливо переделанное при иммиграции из отцовского Николая, что само по себе являлось пугливым славянским камуфляжем еврейского Нахима. Не имя, а слоеный пирог приспособленчества. Покорный, тихий Николас появлялся в моей жизни всякий раз, когда нужно было заполнять официальные документы. Большую часть времени мне удавалось держать его заткнутым между двумя рыхлыми словами Марк и Шарф.

Карина продолжала чиркать. На ее лице проступило довольное выражение.

— Вот, — сказала она, протягивая мне проколотую бумажку. — Извини, я это со всеми делаю. Нервный тик.

На бумажке теснились строк десять алфавитной чехарды, в которой я спустя секунду признал анаграммы моего имени: КРИК ФАРША НА САЛО, НАКАРКАЛ C ШИФРОМ, КЛИН — ФОРМА ШАРА и даже ЛАРС ФОН КАШМАРИК.

— А это кто такой? — спросил я, указывая на Кашмарика.

— Откуда мне знать! Это я так гадаю, — радостно сказала Карина.

— Что-то мне мое будущее не очень нравится. Особенно «крик фарша».

— Эй, нечего меня винить. Я всего лишь пифия.

— Пифия. А не гурия?

— Нет, пифия. Иногда гарпия.

Беседа быстро регрессировала в пошловатый флирт. Я ударил по тормозам.

— Так почему ты решила работать в кафе? Я видел, как ты готовишь эспрессо. Ты действительно быстро учишься, но про опыт наврала.

Карина на секунду смяла личико в маску отвращения, высунув очень темный язык.

— А ты почему работаешь в кафе?

— Что ты имеешь в виду? Я владелец.

— Ага, но почему?

Я не знал, что сказать ей в ответ. Потому что думал, что справлюсь? Потому что Нина перечитала «Трех сестер»? Потому что просто так сложилось?

— Исследование, — твердо сказал я. — Исследование для романа. О Георге Кольшицком.

— О ком?

В течение следующих двадцати минут я заваливал Карину легендами о Кольшицком, пока у нее не остекленели глаза. Вот и хорошо, думал я. Пусть ей будет со мной до смерти скучно. Я не хотел никакого взаимопонимания, потому что за взаимопониманием возникает взаимное влечение. Я хотел быть скучным, болтливым старым боссом, замшелым, ископаемым, на три, пять, десять поколений старше этого пахнущего персиками существа. Пусть она думает, что я сам участвовал в Австро-турецкой войне. Кольшицкий, c'est moi.

— Круть, — наконец сказала она. — Ну и как ты думаешь, что за книжка выйдет?

У нее был явный талант задавать вопросы, не имеющие простого ответа.

— Умная, надеюсь.

— Умная в каком смысле?

— Затрудняюсь сказать.

Карина еле заметно закатила глаза. Это вышло у нее на удивление сексуально. Я никогда не думал, что раздражение — более того, в мой адрес — может быть сексуальным. Я принялся механически разглагольствать о Лоренсе Стерне, возвращаясь в мыслях к предыдущему вопросу Карины. Почему? Я действительно перестал понимать, что мы с Ниной делаем, с какой целью и почему. «Любовь» была таким же пустым звуком, как «бизнес». Беготня в соседнюю бодегу и обратно для того, чтобы продать незнакомцу бутерброд с выгодой в отрицательные 25 центов, не имела ничего общего с бизнесом; беготня вдвоем не имела ничего общего с любовью.

Кажется, именно это актеры называют «потерей мотивации». Нина стала просто обстоятельством в моей жизни — условием игры, давно потерявшим контекст. Точно так же я однажды себя чувствовал в поезде метро. Все пассажиры вышли на какой-то популярной станции, кроме меня и незнакомой женщины на соседнем сиденье. Необходимость сидеть так близко друг к другу пропала, а отсесть было бы своего рода оскорблением. Мы замерли на мучительную минуту, пока она не нашла выход из положения: встала и пошла взглянуть на карту маршрута. Вернувшись, она села на два места дальше.

Я почти предпочел бы, чтобы мы с Ниной громко, страстно ссорились. Тогда бы мы были ясно кем — Скандалящей Кухонной Парой, прямо из немых фильмов, эксцентриками, что бьют посуду на глазах у посетителей, а потом громко мирятся за стенкой. Это было бы гораздо логичнее всей нашей интеллигентской отмороженности.

А главное, я видел, что она что-то скрывала. Нина всегда была вещью в себе — ее непроницаемость изначально и свела меня с ума, — но есть разница между сплошной стеной и неряшливым камуфляжем, и я начинал ее чувствовать. Ее чистоплюйство тоже начинало меня беспокоить. Она по часу торчала в душе. Иногда одно-единственное слово (например, зычно звучащий «брокераж») заставляло ее выпасть из беседы и надолго задуматься о своем. Несколько раз она отпрашивалась на полдня безо всякого объяснения, бормоча мантры неуклюжих лжецов порядка «Мне нужно зайти в пару мест». А, ну понятно, в пару мест. Как же.

А что если она действительно с кем-то встречалась? С Кайлом? С чудовищным Кайлом? Этот вариант в самом прямом смысле находился за гранью воображения: когда я пытался представить себе Нину с другим мужчиной, что-то у меня в мозгу просто вырубалось. Вместо этого мой ум бросал все силы на медитативное изучение любого попавшегося на глаза предмета. На следующее утро (Карина, прочно окопавшаяся на месте Рады, все еще смахивала на сон, в котором ваш почтальон, дантист и тетя сливаются в одно) Нина усадила меня за столик у окна и стала увлеченно рассказывать о гениальной системе, разработанной Свинтоном для уменьшения коэффициента чего-то там; системе, абсолютно незаменимой, как она теперь поняла, для успеха кафе. Я уставился на лежащую между нами газету. Нина деловито чертила на ней таблицу, используя негативное пространство в рекламе водки «Кетель Уан» в качестве холста.

Я не смог уследить и за этим и углубился в воскресные комиксы. Хозяин кота Гарфилда, сонный мямля с покатыми плечами, жаловался на недостаток развлечений. На следующей картинке толстый кот бил его в лицо. От удара расходились веером дрожащие буквы «БЛЯМС». «Это не развлечение». «Ну, — сказал кот, — других идей у меня нет».


В ту ночь я спал особенно плохо. Мне снилось, что Нина переехала жить к Кайлу; во сне дом Кайла находился в подсобке «Дерганого Джо». Чтобы добраться до нее, нужно было пройти через маленькую дверку за прилавком, которая, я каким-то образом знал, вела в логово Кайла, но галдящие посетители не давали мне пройти. Наконец я продрался сквозь толпу, одним прыжком перемахнул через прилавок, оттолкнул баристу и пинком выбил дверь. За ней шел длинный, плохо освещенный коридор. Нина стояла в дальнем конце со скрещенными на груди руками. Я хотел позвать ее, но вовремя понял, что это не моя жена — это ее портрет в человеческий рост, нарисованый Элом Хиршфилдом. [78] Точнее, настоящая Нина была заперта внутри портрета. Для того чтобы спасти ее и проснуться, требовалось найти слово «Нина» в пружинистых линиях рисунка. Я изучал заштрихованные тени, ее волосы, ее ресницы, складки ее шали, пока у меня не заслезились глаза, но не смог найти ни единой буквы.

«Будильник» позвонил поздним утром, под конец нашего часа пик. Благодаря «трюфельным гренкам с грюйером» ($11), недавно заменившим в меню «бутерброд с сыром» ($4,50) без каких-либо изменений в рецепте, я положил в кассу около двухсот долларов между девятью и одиннадцатью утра, и мое настроение немного улучшилось. Норико, щебеча, как обычно, явно намеревалась улучшить его еще больше.

— Хорошие новости, — объявила она, — потрясающее размещение в прессе. Мы здесь все в полном восторге. Когда мне Брук вчера сказала, я прям завопила, клянусь! — достоверности ради она повторила вопль для меня, на полной громкости. Я почувствовал треск не то мембраны в телефонной трубке, не то моей собственной барабанной перепонки.

— Так-так, — осторожно сказал я.

— Готовы? — пропищала Норико.

— К хорошим новостям? Да, если честно, я давно готов к хорошим новостям.

— Журнал «Нью-Йорк» отрецензирует «Кольшицкого». Не просто упомянет — посвятит целую колонку. Брук узнала из верных источников.

Хотя в прессе за месяц нашей работы с Брук и Норико не появилось ни одного упоминания о нас, я, кажется, начинал понимать, за что мы платим. Это было подобие психотерапии — сидеть в пустом кафе и слушать брехню Брук о «сезонных кампаниях» и запланированных визитах кинозвезд. Кафе, фигурирующее в этих прихотливых сценариях, не имело ничего общего с нашим, но это-то и было прекрасно. Исчерпав свой собственный энтузиазм, мы платили «Будильнику», чтобы посмотреть на наше кафе чужими горящими глазами: работа Брук состояла не в том, чтобы продвигать «Кольшицкий», а в том, чтобы видеть его — таким, каким виделся он мне и Нине в давние времена, до того как в нашу жизнь вошли клаустрофобия, стокгольмский синдром и «Дерганый Джо».

Это было, безусловно, разновидностью извращения, к тому же довольно распространенной: муж, втайне мечтающий застать жену с загорелым сантехником, жаждет опосредованного подтверждения ее привлекательности. (Ну, или он латентный гей.) Все извращенцы пытаются найти что-то, что они потеряли. Все перверсии — прустианство. Так что новость, что наши деньги идут на что-то, кроме этого убаюкивающего самообмана, — что на горизонте конкретные результаты, — застала меня врасплох.

— Серьезно? Как здорово.

— Не говори! — проорала во все горло Норико.

— Но мы такое небольшое заведение… Ты не знаешь, почему они нас выбрали — чтобы проиллюстрировать какой-то тренд, что ли?

— Я сама еще не поняла. Все, что мне известно, — мы закинули информацию о вас одному журналисту, а он так загорелся, что сам лоббировал редактора. Нам оставалось только в сторонку отойти!

— Ну, слушайте… отлично. Великолепно. Спасибо.

В голове у меня закрутились вопросы один тщеславней другого. Будет ли фотосессия? Разумеется, будет фотосессия. Что мне и Нине надеть? Может, мне вообще в кадр не лезть? Пусть снимут Нину. Ей приятно будет. А что если они захотят снять нас в недокухне? Вымыть стену. К черту, перекрасить. Может, убрать золотого мальчика?

— А… удалось ли вам прочитать саму рецензию? — вырвалось у меня.

— Нет, они нам ее не дали. Я знаю только фамилию автора. Сейчас, секундочку. Вот. Джереми… Джереми Фельдшер.

Фамилия была мне смутно знакома. Возможно, я видел его другие статьи в «Нью-Йорке»? Нет, вряд ли. Я никогда толком не читал этот журнал: как большинство нью-йоркцев, я впитывал его еженедельное содержание через разговоры на вечеринках.

Я продолжал мысленно повторять это имя — Джереми Фельдшер — до конца смены. Наконец-то появилась Карина, с опозданием на двадцать пять минут и размазанным штампом на запястье от вчерашнего похода в клуб. Синим, как на куске рыночного мяса. [79] Первый сорт.

У нее был прелестно виноватый вид, но я даже не потрудился ее как следует отчитать: мне не терпелось узнать, кто такой Джереми Фельдшер. Телефонная компания отключила нашу выделенную линию за неуплату, так что я оставил Карину за стойкой и рванул в ближайшее заведение с интернетом, чтобы разыскать в «Гугле» нашего благодетеля из «Нью-Йорка».

Кафе «ЭспрессоНет» (не могли найти более позитивный каламбур?) было еще хуже, чем «Дерганый Джо»: одинокая кофеварка «Банн» с серой от влекшейся гущи горелкой, три завернутых в целлофан ватрушки и кривая полка с чаем — «Небесные приправы», ибо на «Твайнингс» они не тянули. Ни один посетитель не рискнул вкусить предлагаемых яств — все пришли сюда ради интернета. Два испаноязычных подростка шумно потрошили друг друга в «Мире военного мастерства»; немецкий турист составлял очень длинное сообщение, несомненно, делясь с фрау подробностями своих приключений в городе. Я подумал было рассказать ему, что кафе за углом подает «Цайдль», но не нашел в себе сил. Джереми Фельдшер.

«ЭспрессоНет» не принимал кредиток, но в нем был изгвазданный банкомат, бравший за удовольствие два доллара. Я ввел мой неоригинальный секретный код (6462, Н—и—н—а) и сосредоточился, затаив дыхание, на исходящих из аппарата звуках: выпадет ли мне дружелюбное фырчание отсчитываемых купюр или вой принтера, печатающего бумажку с плохими новостями? Первый признак того, что ваши дела плохи, — когда начинаются игры в прятки с банкоматами. Когда вы отказываетесь от проверки баланса на счету или быстро, не глядя, мнете отчет, будто незнание сделает ваши ресурсы неисчерпаемыми. Когда каждая попытка снять трехзначную сумму приравнивается к игре в рулетку: повезет мне сегодня или нет?

Автомат поперхнулся и выплюнул три двадцатки. Отлично. Продержимся еще один день!

Я не удержался и сначала ввел в поисковик «кафе „Кольшицкий“», о чем тут же пожалел. Первым из дюжины упоминаний шла запись в чьем-то «живом журнале», сделанная в конце июня, через пару недель после нашего открытия. Автор, MothDrawnToDark [80] — судя по всему, подросток-гей, недавно прибывший в Нью-Йорк, — поставил в качестве юзерпика портрет Оскара Уайльда.

> [27 июня, 2007 | 01:32]

> Милый, целомудренный, одинокий вечер; я любуюсь на прохожих сквозь витрину «Кольшицкого». Гудят таксомоторы; свет фар снаружи, церковная тишина внутри. Забавная прислужница и прекрасная ориентальная хозяйка; о, как пряма ее спина, как благороден взгляд. И кофий — но я поклонник чая. Благо есть у них и чай. За пять баксов!!!

Последнее упоминание вело к блогу под названием «Челюсти». Пост был датирован прошлой неделей.

> ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ СПИСОК СМЕРТНИКОВ!

> Сегодняшнее прибавление к списку: последние судороги кафе Коль… (далее неприлично), недоношенного расфуфыренного кофеинораспределителя в Нижнем Ист-Сайде. Информаторы утверждают, что решетка на входе опущена гораздо чаще, чем поднята, а почта, наверняка состоящая по большей части из третьих и последних китайских

> предупреждений о неоплаченных счетах, томится на пороге. Наш человек в бюро «Самоцвет» сообщает, что хозяин решил прибрать к рукам все оставшееся от этой жалкой самодеятельности после того, как не увидел ни цента от сентябрьской аренды. Будем надеяться, что он любит шлаг! Место в ранге смертников: категория Б, «одной ногой в могиле». Фотки под катом.

Ближе к делу. Джереми Фельдшер. Первая же ссылка в «Гугле» вела на сайт «Амазона» и роман под названием «Трехполюсность». В моей голове завизжала целая колонна полицейских сирен. Я на несколько дюймов осел в кресле.

Второй ссылкой шла моя рецензия на «Трехполюсность», четырехлетней давности, в архиве «Киркуса».

> Дебют Джереми Фельдшера представляет собой коллекцию банальных туристических откровений, разоблачающих в авторе раба недавно полученного и весьма посредственного гуманитарного образования. Делвин, главный герой и рассказчик, — молодой человек происхождения, сходного с биографией г-на Фельдшера; узнав о самоубийстве бывшей подруги, он летит в Калифорнию на ее похороны, где новые открытия принуждают его отправиться в путешествие через всю Америку в поисках себя. Фельдшер из той породы стилистов, чье представление о ночи в Сан-Франциско начинается и заканчивается словами «снова стелился туман». Там, где требуется эмоциональный накал, автор переходит на битниковское заикание: «Увидел Мелиссу. Бездыханную. Синюю. Непроницаемую. Твердую как бревно. Неподатливую. Чуть теплую. Мертвую». Твердую, синюю — и теплую! Каждый день в Соединенных Штатах несколько тысяч серьезных и искренних молодых людей начинают писать точно такой же роман; г-н Фельдшер закончил свой, что само по себе огорчительно. Давайте же не будем поощрять его на дальнейшие подвиги.

Нам конец.

Нет, подождите. Вовсе не конец. «Киркус» печатает рецензии без подписей. Фельдшер не может знать, что этот текст мой. Журнал защищает своих авторов именно от таких ситуаций — чтобы избежать мелкой мести. Литературный мир невелик. В отличие от кинокритиков, у которых, как правило, нет за плечами своего фильма, многие книжные критики со временем становятся критикуемыми. Анонимность рецензентов «Киркуса» неприкосновенна. Это просто совпадение.


Черта лысого! Фельдшер знал. Иначе бы не вызвался писать о нас. Энтузиазм его и выдал. Конец. Синие, еле теплые, бездыханные и т. д. Одной ногой в могиле. Фотки под катом. Нетвердой рукой я набрал номер «Киркуса».

— Офис Алекса Блюца, — ответил Алекс. Он любил делать вид, что у него есть секретарь.

— Соединяю с Марком Шарфом. Марк Шарф на линии, — сказал я. В эту игру могут играть и двое.

— Марк?

— Алекс.

— А! Я тебя не узнал. Как твои дела? Слушай, я страшно извиняюсь, что еще не зашел в кафе. Я обещаю, как только…

— Не суетись. Все, что мне от тебя нужно, — это ответ на один вопрос.

— Ладно. Нет, Марк, я сожалею, но ты не в моем вкусе, — Блюц зашелся фальстафовским гоготом.

— Умора. Слушай. Меня тут донимает легкая паранойя, и мне нужно услышать из твоих уст, что писатель не может узнать имя критика. Что такого не случалось за всю историю «Киркуса», ни разу. Что существуют юридические меры на случай, если это произойдет.

— Почему? Что случилось?

Я вздохнул:

— Ничего не случилось. Мне просто нужно это услышать, и все будет хорошо.

Алекс причмокнул губами, посвистел, напел пару тактов какого-то бродвейского мотивчика — словом, сделал все, что можно, чтобы выиграть время в разговоре, разве что сигарету не закурил.

— Этот вопрос относится к какой-то конкретной рецензии? — осторожно спросил он наконец.

— А что? Ты знаешь, о какой рецензии мне стоит беспокоиться? О господи — знаешь ведь!

— Марк!

— Как это произошло?

— Я… я мог… Понимаешь, — тихо сказал Алекс, — иногда, если рецензия очень… очень… негативная… то мы советуемся с юристом. На всякий случай. Ты знаешь, как глупо люди реагируют. И я мог… нечаянно… идентифицировать автора. Неаккуратная пересылка мейла. Не помню. Что случилось? У тебя возникли проблемы?

— Что-то в этом роде, — признался я. — С какой юридической фирмой вы работаете?

— Сейчас посмотрю, — он застучал по клавишам. — «Хатоши и Фрадкин».

— Как пишется «Хатоши»?

Алекс объяснил. Я тут же повесил трубку — приятно быть бесцеремонным — и переключился обратно на «Гугл». «Хатоши Фельдшер». Ничего. «Фрадкин Фельдшер». Секундой позже я читал в свадебной рубрике «Нью-Йорк Тайме» восторженное объявление о бракосочетании госпожи Фрадкин и господина Фельдшера. Технология беспощадна.

Была там и фотография; молодая пара мучительно пыталась не позировать. Невеста — пустоглазая красотка в пуловере, пастельный оттенок которого угадывался даже на черно-белом фото. Джереми Фельдшер, человек, готовый уничтожить меня в следующий понедельник, лыбился под свежей стрижкой. Смазливый до вульгарности, он напоминал молодого Джона Стюарта. [81] Они познакомились на его чтениях! Я почувствовал неожиданное сочувствие к этому парню — даже что-то вроде родства. Вот, в конце концов, еще один графоман, собравшийся жениться на дочке юриста. Она думает, что это ей повезло с ним. Он уже знает правду.

«Трехполюсность» ни в коей мере не стала бестселлером. Возможно даже, что именно моя рецензия в «Киркусе», который читают библиотекари и владельцы книжных, создала непреодолимое препятствие на пути к успеху. Дебют неизвестного автора, и первые рецензии пессимистичны — вы бы его закупили? Я знал людей типа Фельдшера: если первый роман проходит незамеченным, на второй их не хватает. Они поступают на солидную работу и теряют моложавую внешность за считанные недели. Этот, наверное, был лысее в последнем кадре пленки, отснятой фотографом «Таймс», чем в первом.

Я вернулся в пустой «Кольшицкий» на шатком автопилоте и минут двадцать исправно бранил Карину за опоздание, выливая на нее ту простую и жестокую риторику, которую никогда не позволял себе с Ниной. Я наслаждался каждым словом. «Извини меня, — повторяла она снова и снова. — Я ужасная».

— И что это за штуки с «Челюстями»? Ты с ними разговаривала? Кто-то нас фотографировал?

— Извини меня. Я ужасная.

— Ничего, — пробормотал наконец я, вдоволь насытившись ее чувством вины и отваливаясь, как клещ. — Как видишь, у меня выдался плохой день. Дай мне этот чертов телефон.

Она протянула мне трубку — наши руки не соприкоснулись, но пересеклись их тепловые поля — и забилась в угол. Две минуты спустя я наконец смог набрать все цифры в номере «Будильника» в правильном порядке. Ответила Норико.

— Привет, — сказал я, — я хотел бы поговорить с Брук.

— По какому вопросу? — будто не звонила мне час назад, вереща, как шалая канарейка.

— По вопросу отказа от ваших услуг.

— Одну минутку, я вас соединю, — минутка оказалась долгой, так как Брук, несомненно, информировали о происходящем. Когда она ответила, в ее голосе уже позванивала сталь.

— Марк! Мне рассказывают страшные вещи. Это правда?

— Да, извините. Мы просто не можем… — я бросил стыдливый взгляд на свою работницу, прикрыл трубку рукой а-ля Нина, и прошептал: — Мы больше не можем позволить себе такие расходы.

— Мне очень жаль это слышать.

— Не сомневаюсь. Когда я смогу… когда бы я мог зайти забрать наш аванс?

— О, господин Шарф, — Брук тоже перешла на сиплый шепот. — Аванс, я боюсь, нам придется оставить за собой. У нас же с вами шестимесячный контракт, помните?

— Нет… То есть да. Я помню. Но… Нет. Пожалуйста.

— Крайне, крайне сожалею, — вздохнула Брук, сокрушаясь. — Сейчас, наверное, не самое подходящее время напоминать вам, что плату за ноябрь нужно внести до понедельника. Вы нас не предупредили до двадцатого числа, так что вы у нас уже в смете на ноябрь… Хотя знаете что? — продолжила она материнским тоном. — Я посмотрю, можно ли ее наполовину уменьшить. Это будет справедливо. Норико позаботится о деталях.

— Непременно, — вставила Норико, которая, должно быть, все это время беззвучно висела на проводе.

— Я бы сказал вам, что будет справедливо, — отчеканил я, пугая самого себя. — Но это не телефонный разговор. И мне для него понадобится бензопила.

Минутой позже кровь перестала стучать у меня в ушах, и ко мне вернулась способность обрабатывать информацию. Информация поступала мощным потоком: вот Карина, рядом со мной, хлопает меня по плечу, хлопает себя, загибается от смеха.

— Патрик Бэйтман! [82] — она перевела дыхание, поперхнулась и опять захихикала. — Вылитый! Вот это жесть!

Я поплелся назад, за занавеску, в кухнетку. Где-то здесь, среди кафеля, крошек замазки и тараканьего дерьма, Нинино обручальное кольцо дразнило меня из своей секретной норки. Бусины шторки издавали оглушительный шум, бились друг о друга, боролись за место. Им было тесно. Я потянул за одну нить и оторвал ее. Затем другую. Освобожденные бусины звучно стучали о пол и скакали как блохи. Я закрыл глаза и дал отчаянию растечься по всем уголкам бытия. Все это — это место, эта жизнь — да, наверное, это и составляет мою жизнь — все это безнадежно, так ведь? Нет, даже отчаяние мне не удавалось. Стенания превращались в бессмысленную мантру.

И тогда я почувствовал горячий щекотный взгляд. Карина стояла рядом, изучая меня широко распахнутыми глазами.

— Ты такой несчастный, — наконец сказала она, будто диагноз поставила.

— Дальше некуда.

— Может, я могу помочь.

— Разумеется, ты можешь помочь, — произнес я. — Ты можешь приходить вовремя.

— Нет, нет, нет, — она покачала головой, улыбаясь. — Давай я сделаю все для тебя предельно просто.

Она взяла меня за руку — ее ладонь была сухая и тонкая, моя — влажная и бесчувственная.

— Расслабься, — добавила она непринужденно. — Мы одни.

Я могу остановиться здесь. А могу написать, что вслед за этим Карина расстегнула ширинку на моих джинсах и оказала мне бесцеремонную, механическую услугу, кусая губы, чтобы сдержать смех, пока ее рука работала в диагональной плоскости с почти невинной независимостью от остального тела. Не исключено, что так все и было. Я могу продолжить. Могу, например, сказать, что она склонила голову и опустила глаза к полу, показывая мне пушистый затылок, и что деталь еще одной татуировки — не то копье, не то молния, не то север геральдического компаса — выглядывала из-под майки и пряталась обратно в ритме ее движений. Которых, кстати, может, и не было. Также не отвергается версия, что я зарыдал, повторяя «Все кончено, все кончено», когда ее жесты стали жестче и хлестче. Допустимо и даже вероятно, что я сам не знал, что именно эта фраза охватывала — происходящее, мой брак, мою жизнь или все вышеперечисленное. И наконец, было бы вполне разумно предположить, что я все еще повторял «Все кончено, все кончено», когда недавно прореженная бусинная занавеска решительно раздвинулась, открывая по кусочкам и полоскам масляное рыло и затуманенные экстазом буркала Аркадия Иволгина.

Все это не за гранью возможного. Как выразился один мой уважаемый коллега, если я это сделал, то так. [83] Мой роман. Что хочу, то и ворочу.


Говорят, время летит, когда тебе весело. Вынужден возразить: самые неприятные три или четыре часа моей жизни пронеслись мимо с невероятной скоростью. Мое отвращение к необходимости снова пережить эти моменты уступает моему долгу рассказчика перед вами; я обрисую их самыми грубыми штрихами — и скромно попрошу вас оценить, на какие жертвы я иду ради вашего развлечения.

После того как Карина испарилась, я ожидал, что Иволгин принесет мне скабрезные поздравления или потребует деталей. Насколько мерзкой ни представлялась мне эта перспектива, даже она оказалась серьезной переоценкой порядочности этого человека. Я интерпретировал его свинский восторг абсолютно неверно.

Как только я вышел из недокухни и занял свое место за стойкой, Аркадий подобрался поближе под предлогом изучения трех засохших пирожных в витрине. Его рот застыл в заговорщической ухмылке, но его короткие бесцветные ресницы трепетали, будто он был на грани принятия важнейшего решения. Наконец он заговорил, задыхаясь и сглатывая, на шершавом русском.

— Ну, — сказал он, — давай, что ли, пирожное.

— Какое? — спросил я, прикидывая масштаб катастрофы. Безуспешно. Урон был неисчислим.

— Шоколадное.

Я схватил шоколадное пирожное, не заботясь о щипцах, плюхнул его на тарелку и ударил тарелкой по прилавку. Я жалел, что не могу запихнуть пирожное прямо в его влажную пасть и подогнать — желательно грязным ботинком. Но Иволгин еще не сделал своего хода — и знал, что я не сделаю свой, не попытавшись сперва раскусить его намерения. Первобытный ужас плясал в его глазах, знакомый мне со средней школы: страх быть избитым.

— Шлаг, — донеслось до меня сквозь шум крови.

— Чего?

— Шлаг, — повторил Аркадий, нетерпеливо указывая на тарелку. Свинья хотела сливок. Я схватил баллон и сдавил курок, похоронив пирожное под белой массой. Она вываливалась криво и с переизбытком газа, с неистовым кашлем и брызгами.

— Вот тебе, — сказал я. — На здоровьице. С тебя пять долларов. Без доплаты за шлаг.

Я думал, что Иволгин удалится к своему столу, но вместо этого он грязно ухмыльнулся и начал пожирать пирожное прямо у прилавка.

— Ошибаешься, — пробормотал он с набитым ртом, и перешел на смесь подзаборного русского и плохого английского. — Насчет файв долларз мы еще, бля, посмотрим.

— Прошу прощения?

— Ты, братан, не того, — сказал Иволгин. — Эз фар эз ай си, [84] я тебе ни хуя не должен. А вот ты мне, может, и торчишь э литл самфинг самфинг. [85]

— Я тебе не братан, — ответил я. — И какого хрена ты решил, что я тебе что-то должен?

— Моральный ущерб, — продекламировал Иволгин звенящим победоносным голосом и слизнул сливки с верхней губы.

Я не выпускал баллончик. Это был хороший, тяжелый, тупой предмет с удобной ручкой, и он явно просился в завтрашний полицейский отчет.

— Давай, — не отставал Иволгин. — Сделай мой день, как сказал Клинт Иствуд. У меня номер мобильника Нины во-о-от здесь. Помнишь, она хотела, чтобы я сделал вам веб-сайт? Я вам, бля, такой сайт вывешу, мало не покажется. Лолита-порно, бля.

Я опустил баллон.

— Слушай, Иволгин, — сказал я в полном отчаянии. — Из меня сейчас наихудший объект рэкета в мире. Мы через пару недель сдохнем. Я только что уволил наших пиарщиков. Все, что у меня есть, — это пара сотен в кассе.

— Сойдет, — с готовностью ответил Аркадий.

— Сам ты сойдешь, — заорал я. — Чем ты меня собираешься шантажировать, идиот ты сраный? Тем, что все расскажешь Нине, да? Так я сам ей все расскажу. Что, между прочим, и сделаю. Обязательно сделаю. А сейчас с тебя пять долларов за пирожное. Спасибо.

Надо его все-таки, конечно, шарахнуть баллоном, подумал я. Мне нечего терять, кроме своей паршивой интеллигентности. Иволгин прочел у меня в глазах, что я по меньшей мере заигрываю с этой идеей. С паническим бульканьем он отступил на шаг или два, развернулся и пулей вылетел из кафе.

Я не помню, на что ушли следующие пара часов; наверное, я обслужил нескольких посетителей, пролил кофе, надраил наждаком все поверхности в недокухне. Все, что я помню, — это перемежающиеся сполохи стыда и страха. Измученный тем и другим, я притащился домой и нашел Нину простертой на кровати. В ее влажных глазах отражался телеканал «Еда». Шло нечто под названием «Чемпион-кондитер». Пять потных мужчин тщились доделать пять многоэтажных несъедобных тортов до истечения отведенного времени. Один торт, явный фаворит жюри, назывался «Дух Нового Орлеана» и соединял в себе аллигаторов, карнавальные маски, пароходик с колесом, саксофон и поток ганаша, разносящий шоколадную дамбу.

— Что ты смотришь? — спросил я.

— Ничего.

Я подошел к ее компьютеру, закрыл окно с «Шариками», поставленными на паузу на невероятно высоком уровне, и проверил почту. Ни слова ни от Карины, ни от Иволгина, ни от несправедливо уволенной Рады, ни от наших многочисленных кредиторов. Не было даже нового спама, что вообще неслыханно: меня покинули даже мои верные корреспонденты с именами типа Леггорн Циолковский или Ескювель Б. Пендераст. Ни денег из Нигерии, ни таблеток для увеличения пениса. На секунду меня охватило идиотское чувство, что я не существую.

Я разделся и лег в постель. Нина молча предоставила мне место — откатившись и освободив нагретую половину, — направила пульт на экран и казнила суетящихся кондитеров. Она знала. Я знал, что она знала.

— Тебе Аркадий звонил? — спросил я нейтральным тоном, все еще хватаясь за клочки презумпции невиновности. На всякий случай, вдруг он не звонил. Вдруг мне удастся все рассказать самому.

— Давай спать, — сказала она.

И мы оба притворились, что спим.

Еще говорят, что изменивший супруг чувствует прилив нежности к своей обманутой половине. Вот это абсолютная правда. Решение Нины обойтись без большого разговора наполнило меня щенячьей благодарностью и даже легкой надеждой: конечно, моя жена дулась и не подпускала к себе, но ей нужно было время, чтобы отойти от нанесенного мною оскорбления. Я начал процесс покаяния с того, что сочинил Нине стишок, как в те времена, когда мы только начали встречаться. Я написал его ночью и подсунул ей утром.

ДЛЯ Н., in apologia

Зло избегает кары,
Добро получает пó шее.
Злодеи заводят бары
И пьют в них за все хорошее.

Но если добру идти прахом,
А зло ждет успех,
То нет ничего круче краха,
А я круче всех.

— Интересно, — сказала Нина незаинтересованным тоном. — Оно называется in apologia, но в нем нет извинений. Более того, ты, кажется, ужасно доволен собой.

— А, — сказал я. — Но ты заметила, как твое имя закодировано в названии?

— Клянусь богом, — сказала Нина, закатив глаза. — Если бы ты принес мне цветы, это были бы нарциссы.

Меня это задело. Более того, я принял это за вызов. Я решил купить жене подарок, который она ни при каких обстоятельствах не смогла бы счесть эгоистичным. Не знаю точно как, но на следующий день я очутился в «Сакс Пятая Авеню».

До Дня благодарения оставался еще месяц, а витрины «Сакса» уже были украшены на Рождество. Объединяющей темой служил девиз «Хочу!», в котором, как, видимо, казалось авторам, крылась идеальная доза игривой дерзости. Для человека в моем положении он звучал возмутительно. Я прошелся по шумному, забитому людьми первому этажу, мельком поглядывая на ювелирные украшения и уворачиваясь от разбрызгиваемых продавщицами духов. На моем личном счете, к которому я давным-давно не прикасался, лежало около семисот долларов. Эти деньги ничего не меняли; лучше уж потратить их на что-нибудь, что доставит удовольствие Нине. Милой, непоколебимой Нине.

Обычно, в дни до «Кольшицкого», у меня не было проблем с выбором подарков для нее. Она любила фильмы Феллини и фотографии Дианы Арбюс, группу «Слитер-Кинни» и мультики Миядзаки. Более или менее целенаправленные броски в любом из этих направлений обычно срабатывали. В этом смысле «Саксу» нечего было предложить: несмотря на цветастую суету вокруг, в магазине царила сухая аура менопаузы. В любое другое время я бы сбежал отсюда куда подальше, но я был твердо настроен найти для Нины какой-нибудь предмет, кричащий: «Другая жизнь!» Платок от «Гермеса», статуэтку от «Льядро» — что-нибудь бессмертное и бессмысленное, что-то, чего мы никогда не купили бы раньше. Трата являлась самоцелью. Я жаждал подойти к прилавку — к правильной стороне прилавка, от которой при желании можно отойти, — подозвать клерка, задать пару умных вопросов и получить уважительные ответы. Для этого «Сакс» был идеален.

Я наконец присмотрел пашмину от «Барберри» за $650, с легкой голубовато-бежевой вариацией на тему их замыленной классической клеточки. Я растянул процесс покупки как только мог, пересмотрев не меньше дюжины других пашмин, хотя прекрасно знал, что возьму эту. Я даже отвлекся на полку с трехтысячными сумочками, порылся в них, зевнул, затем внезапно вернулся и взял в руки пашмину, как будто я ее только что выбрал, повинуясь внезапной тяге к клетчатому. Я постукивал пальцами по прилавку, пока клерк лет сорока заворачивал мой приз в шуршащую бумагу, и тщетно искал искру уважения в его немигающих, направленных в пол глазах.

— Не понимаю, — сказала Нина, глядя на подарок, когда я развернул его перед ней. — Что ты делаешь?

Я ожидал любой другой реакции, но не этой.

— Я… вот, решил купить тебе. Думал, понравится. Ты последнее время увлекаешься шалями.

— А, — сказала Нина, уронив пашмину на кровать. — Она слишком теплая для места, куда я еду.

— Ты часом не в Куала-Лумпур собралась?

Это прозвучало как бульварный роман, читаемый вслух. Настоящие живые люди, люди, которых я знал, не боролись с поворотами сюжета, где фигурировала Малайзия. Я испытал сильнейшее желание проснуться, выбраться из этого фантастического измерения, в которое мы себя ввинтили. Переродиться в пешку с четко обозначенным начальником, зарплатой два раза в месяц и прилагаемыми к ней Дилбертианскими дилеммами. [86] Что угодно, кроме этой мыльной оперы банкротства, измен, сорванного шантажа и внутрисемейных растрат. Этой дурацкой бури в чашке эспрессо.

Нина улыбнулась мне, олицетворение строгой доброжелательности. Как мать, вежливо информирующая сына, что он наказан.

— Я задумывалась об этом, — сказала она.

— Насколько серьезно?

— Довольно серьезно. Только об этом и думала, — Нина вздохнула. — Ни минуты не проходит, чтобы я сама с собой не спорила, ехать мне или нет.

— Что говорит твой оппонент?

— Все бросить. Сдаться и сбежать.

— Пожалуйста… не надо, — я беспомощно погладил пашмину, которая свернулась между нами, как пушистый персонаж из мультфильмов Миядзаки. Кацуко, учуяв родственную душу, прыгнула на кровать и примостилась рядом.

— Брысь, — шикнула Нина. — Марк, я должна тебе что-то сказать.

О боже, подумал я. Вот оно: сейчас она признается, что спит с Кайлом. Скорее всего, уже несколько месяцев. Прямо у меня под носом. Неудивительно, что она все так спокойно восприняла.

— Ты спрашивал, почему дивиденды из инвестиционного фонда так сильно уменьшились. Так вот: потому что в нем ничего не осталось.

Я был настолько захвачен порывом ревности, что ее слова еле проникли через алый туман: почему она говорит о деньгах?

— Ты меня слышишь? — спросила она громче.

— Почему? — спросил я, просто чтобы что-то спросить. Это было похоже на вопрос, который люди обычно задают в таких ситуациях.

Нина вздохнула:

— Потому, Марк, потому.

— Понятно, — сказал я. Что-то здесь не складывалось; мне казалось, что я вот-вот сформулирую, что именно, но мысль выскальзывала у меня из рук, выскальзывала, выскальзывала, как крыса с намыленным хвостом. Секунду. Понял.

— Но дивиденды не уменьшались вплоть до пары последних чеков.

Нина вытерла слезу таким быстрым и точным жестом, что казалось, будто она легонько ударила себя по лицу.

— Потому что Ки добавляла туда деньги. Пока… ну, пока ты не пригласил ее сюда посмотреть на кафе. И она увидела, что я устроила в нем выставку. Можешь догадаться, что за этим последовало.

— Но почему?

— Почему она давала нам деньги или почему перестала?

— И то и другое.

— У нее своя логика.

Я вспомнил вечер ужина с Ки. «Расскажи мне про беззаботную жизнь». Как моя жена внезапно не смогла подыграть моей болтовне о нашей «небольшой инвестиции». Сколько же ей потребовалось усилий, чтобы не уронить маску… и после этого выставка. Закрытая дверь и открытые краны. Серое лицо Нины, выходящей из ванной.

— То есть…

— То есть — это все. У нас ничего нет. Даже квартиры. Одна половина принадлежит теперь маме. Другую ты так умно перезаложил. И кстати, поздравляю, я сверилась с «Америмортом»: наша ипотека будет стоить двенадцать процентов в год начиная с 2008-го. Мы не сможем даже покрыть ежемесячные платежи. Только Ки сможет. И покроет.

— Я не понимаю, — пробормотал я. — Я не понимаю. Я не… Подожди. Все наше… дело… вся эта независимость, настоящий труд, лучше-быть-волом. Это все… — ко мне вернулась способность составлять фразы, — продолжалось, пока твоя мать позволяла этому продолжаться?

— Более-менее, — сказала Нина голосом маленькой девочки.

Пашмина за 650 долларов молча издевалась надо мной — на самом деле 702,85 с налогом. Я отпихнул ее прочь, с третьей попытки.

— Ну, это уже нуарное кино какое-то.

— Я не хотела ничего от тебя скрывать. Я все думала, мы рано или поздно заработаем денег, я расплачусь с ней, и тема будет закрыта.

На этом наконец-то, в первый раз за черт знает сколько времени, меня охватила настоящая ярость, вытрясая потоки брани из моего рта.

— Как ты могла не сказать мне? Как? Какого хрена? Какого черта ты думала, что… Что ты, на х… что ты тут пыталась провернуть? Какого… — я упал на кровать рядом с Ниной, схватившись за голову. — Твою мать!

— На себя посмотри! — заорала Нина, вскакивая в тот момент, когда я падал. — Ты когда-нибудь вообще интересовался, откуда у нас деньги? Ты хотел это знать? Ты действительно думал, что мы живем на две штуки в месяц последние полтора года? Мы оба? С кварплатой? Едой? Вином? Такси? Моими рамами и принтами? Твоими идиотскими первыми изданиями? Серьезно? Господи, Марк! Ты думаешь, что ты выше денег, так ведь? Такая творческая личность. Сидишь дома и судишь работу других людей. Или нет, нет, даже не так. Ты думаешь, что деньги не существуют, что это массовая галлюцинация. Что ты можешь решить, сколько у тебя денег, или какая-то хрень в этом роде. И знаешь, на время я заразилась от тебя этой мыслью. Я закрыла глаза и подумала: деньги — иллюзия, деньги — иллюзия. И к чему это привело? Теперь они действительно иллюзия.

— Так теперь это моя вина? — Я снова поднялся и сделал шаг в сторону Нины, моргая и часто дыша. Нина взвизгнула и попятилась. Кацуко зашипела.

— Не подходи ко мне.

— Ой, перестань. Теперь ты избитая жена. Что-нибудь получше придумай.

— Тогда не нависай так надо мной.

Я отступил назад. У меня кружилась голова.

— Скажи мне, — спросил я. — Сколько у нас сейчас есть денег? Десять тысяч?

— Меньше, — сказала Нина.

— Насколько меньше?

— Меньше.

Мне больше нечего было сказать. Как назло, именно в этот момент я понял, что начал воспринимать деньги на почти мистическом уровне. Я не могу даже близко описать это откровение словами, но наше падение внезапно обрело структуру, симметрию, красоту. Когда у нас были деньги, сам факт их наличия позволял нам делать больше денег — проценты, дивиденды и т. д. По той же логике, начав терять, человек обречен потерять все. Посредством ярчайшего синестетического припадка, какого со мной не случалось со школьных лет, эта мысль явилась ко мне с иллюстрацией: две пирамиды, нижняя перевернута, их подошвы соприкасаются, образуя ромб. Верхняя пирамида — доход, нижняя — расход. Направившись вверх, путник не может просто соскользнуть обратно к нулю — линии, где пирамиды встречаются. Нет, падая, падаешь до дна.

Я бережно поднял пашмину, стряхнул с нее клубок пыли и направился к двери.

— Неплохая идея, — тихо сказала Нина. — Посмотри, не возьмут ли они назад еще и пару моих сумочек.

Мы оба попытались улыбнуться.

— Что ж, по крайней мере, ты наконец все рассказала, — сказал я. — Полегчало?

— О да. Ярче светят птички. Громче поет солнышко.

— И в остальном… без обид?

— О чем ты?

— Сама знаешь. Карина, — я пожал плечами, задержавшись на выходе, — Иволгин и так далее.

Нина посмотрела на меня. Ее брови изогнулись полумесяцами над покрасневшими глазами.

— Что произошло с Кариной?

Нищета — страннейшая вещь в наши дни, не правда ли? Во времена до того, как наше доверчивое общество увязло в займах, акциях, пенсионных фондах, инвестициях, ипотеках, повторных ипотеках, третьих ипотеках, нищета фигачила как фугас. Теперь она крадется как радиация. В нашем образе жизни ничего резко не изменилось: ситец простыней не стал более грубым, Нинина вопиюще дорогая пенка для лица «Ля Мер» не превратилась в мыло «Ирландская весна». И тем не менее сам дух денег испарился из квартиры с одним росчерком пера. Предметы остались теми же, но их частицы полярно изменились: все, чем мы владели, стало просто залогом нашего долга. Крем как объект принадлежал Нине. Однако, как компактный аватар потраченных на него денег, каждый его цент-атом принадлежал кому-то еще. «Цайдлю», уже начавшему вежливо просить плату вперед; Ави, все еще не получившему ноябрьскую аренду, которой он теперь уже вряд ли дождется. Наша квартира больше не была нашей. Формально она не принадлежала нам и раньше: мы владели символическими акциями корпорации, владеющей домом, — так устроены все кооперативы. Но настоящий контроль над этими акциями теперь был разделен между Ки и «Америмортом». Мы не были даже съемщиками. Мы были сквоттерами.

В следующий понедельник я открыл кафе и ступил в кромешную тьму. Пульсирующий красный глаз кофеварки потух; холодильник дышал чем-то кислым и теплым. Как обреченная девица в фильме ужасов, я начал бегать по кругу, теребя выключатели, пока до меня не дошло, что случилось. Я вытащил четыре ящика скисшего молока наружу и позвонил в «Кон-Эд».

Разжиревший за счет кондиционера августовский счет за электричество, включая штраф за неуплату, составлял немилосердные 706 долларов. Свет за сентябрь стоил 582, за октябрь — 395: всего 1683 доллара, судьбоносное число. В 1683 году Георг Кольшицкий пробрался сквозь турецкую линию фронта и привез в осажденную Вену необходимую подмогу.

Нам на подмогу звать было некого. Я оплатил счет, выйдя за предел возможностей моей последней кредитной карточки и сведя мой банковский счет, при помощи страховки от переизвлечения, к четырехзначному отрицательному числу.

Время пришло.

«Кольшицкий» закрыл двери на Хэллоуин. В порыве запоздалого прагматизма я остановил все услуги в и вечера 31 октября, чтобы не создавать новых счетов за ноябрь.

Девушки Нижнего Ист-Сайда впархивали и выпархивали, одетые, с удручающей однообразностью, в порновариации медсестры, кошки, ангела или черта. Была и пара более актуальных костюмов — Лора Буш, «гарлемская проститутка», забывшая ради случая снять часы «Картье», и существо, изображающее демонический тощий небоскреб, со словами «Джентрификация Нижнего Ист-Сайда» на перекинутой через плечо ленте. В каждой из них мне виделась Карина, и я поднимал взгляд с содроганием. Настоящая Карина Рошешуар не объявлялась с прошлой недели; в качестве причитавшейся ей зарплаты, как я обнаружил, она, уходя, очистила кассу. Я с тем же успехом мог бы отдать оставшиеся пятерки и долларовые бумажки Иволгину.

Мы с Ниной по очереди работали за стойкой и на кухне, сменяясь каждый час в торжественном молчании, как бифитеры. Она позаботилась украсить кафе к празднику бумажными пауками и ведьмиными котелками. Странно было думать, что их уберут вместе со всем остальным, что они так же перманентны, как и все в этом помещении.

Манхэттенские дети не ходят за сластями к соседям — они организуют налеты на магазины, и Хэллоуин таким образом превращается из древнего общинного ритуала в репетицию шопинга. Наш нераспроданный товар прекрасно для этой цели годился. К девяти часам в кафе закончились конфеты, печенье, пирожные и шоколадные трюфеля, и мы стали раздавать двухфунтовые пачки цайдлевского кофе и какао. Дети удивлялись, но родители не возражали.

«Кольшицкий», наш спутник с мышиным экипажем, падал и сгорал на низкой орбите, выпуская в космос шлейф долларовых знаков.

Нашим последним посетителем на этот и все последующие дни стал страдающий от болезни Альцгеймера пожилой человек с царственной осанкой актера Майкла Кейна, который, не теряя достоинства, потянулся за черствой декоративной булкой, поддерживавшей наше меню, и сморгнул одинокую слезу смущения, когда его дочь — увядающая красавица около тридцати прекрасных и пяти невыносимых лет — мягко сказала ему: «Нет, нет. Это не едят». У меня не было таких запасов самообладания. Я принял его странный заказ (суп, фруктовый салат), передал его Нине, с каменным лицом работавшей в кухнетке, заперся в туалете и минут десять ревел как осиротевшая белуга.

## Глава 5. Ноябрь 2007. Промыв

В то время как «Кольшицкий» скончался враз, на полчашке, наш брак таял постепенно — исчезая частица за частицей, слой за слоем, как сон, который с точностью до мелочей помнишь утром и еле припоминаешь к полудню. Нина и я злились друг на друга в столь равной мере, что между нами воцарился полный стазис. Шахматисты называют такой расклад «цугцванг» — позиция, при которой любой ход с любой из двух сторон приводит к поражению.

Инцидент с Кариной не расколол нас, а скорее заморозил. Дни напролет мы держались друг у друга на краю поля зрения и валились ночами в одну кровать без слов и прикосновений. Это было долгое, медленное расставание, не требующее физической разлуки: по утрам, вразнобой шурша зубными щетками в слишком тесной ванной, мы могли, казалось, пройти друг сквозь друга, как два привидения. Нина проводила все больше и больше времени на телефоне с Сан-Франциско, в приглушенных переговорах с Ки. Ей-богу, она вдруг свободно заговорила на малайском. Ее половина шкафа становилась все опрятнее. Ее фотографии пропали со стен. Строй ее косметики поредел.

Я, в свою очередь, транжирил дни, болтаясь между Верхним Вест-Сайдом и мертвым кафе и произнося одну и ту же речь перед чередой робко любопытствующих мечтателей. Я не мог продать само кафе, так как помещение было не наше, но я мог попробовать продать корпорацию, которая им «управляла». Бренд, либхен. Пару раз, когда один потенциальный покупатель назначал встречу в девять вечера, а другой — в десять следующим утром, я даже ночевал на красном диване посреди кафе.

— Мне нужно уехать, — сказала наконец Нина. — На некоторое время.

— В Малайзию?

— Нет, не в Малайзию… пока. В Сан-Франциско. Я остановлюсь у мамы. Поработаю на подхвате в какой-нибудь юридической фирме. Они там не возражают против людей с нью-йоркским баром. [87]

— Баром?

— Лицензией юриста.

— А, ну да, ну да. Понятно.

— Ну так вот, — продолжила она почти жизнерадостно. — Кацуко пусть еще немножко поживет с тобой. У мамы новый заскок, аллергия, говорит, на кошек.

— Да, — сказал я. — Любит же она отбивать тебя у… — я хотел сказать «близких», но внезапно почувствовал, что этот термин, возможно, уже устарел. — А что с квартирой?

— Я полагаю, мама выкупит ее из этой твоей чудовищной ипотеки и продаст. В какой-то момент. Не сейчас.

Понятно, что не сейчас. Гораздо приятнее подержать меня здесь в полном одиночестве, чтобы поразмышлял о своем плохом поведении и потрясся в ожидании стука в дверь.

— Пока что мама просто возьмет на себя квартплату, — добавила Нина.

— Да прекратишь ты говорить «мама»? — взорвался я. — Ты обогатила доктора Каплана тысяч на десять, пока не переключилась на «Ки».

— На это я отвечать не собираюсь, — сказала Нина. В ту же секунду Кацуко мяукнула и прыгнула ей на колени, и она заплакала. Я вышел в столовую на углу за стаканчиком чая в пакетике за 79 центов.

Когда я вернулся, ее не было. Вот так просто. Существуют два образчика народной мудрости, касающиеся лягушек в кувшинах. Один — бодрая, в некотором роде протоамериканская притча о лягушке, которая упала в кувшин с молоком и, отказавшись покориться судьбе, ожесточенно дрыгала лапками, чтобы не утонуть, — и в конце концов сбила молоко в твердую масляную платформу для спасительного прыжка. Вторая мудрость гласит, что лягушка, брошенная в крутой кипяток, выпрыгнет, в то время как лягушка в постепенно подогреваемой воде так и сварится, ничего не заметив. Обе аллегории используют один и тот же реквизит и содержат одну и ту же мораль: постепенные действия дают положительный результат — разве что героиня выживает в одной и дохнет в другой. Все зависит от того, что считать положительным результатом.

После четырех месяцев очумелого бултыхания я казался себе наихудшей возможной комбинацией двух лягушек. Я плавал в кипятке, прекрасно осведомленный о температуре, и пытался сбить воду в масло. Этот образ не выходил у меня из головы: лягушка дрыгает лапками среди изгибающихся колонн пузырьков, и оптимизм все еще читается в ее сваренных вкрутую глазах.

Размышления Джереми Фельдшера на наш счет в «Нью-Йорке» вышли через неделю после того, как мы закрылись. Рецензия оказалась не вполне рецензией и нашлась не в ресторанном отделе, а в рамках доселе неизвестной мне колонки «Приглашенный критик». За страницей сплетен, за отделом культуры, прямо перед разворотом с рекламами дорогих блядей прятался один аккуратный столбик сплошного, без иллюстраций, текста вдоль правого края страницы — всего в четыреста слов длиной.

Ни личность, ни намерения автора не оставляли сомнений с первой же строчки. Фельдшер был достаточно нагл и достаточно мелочен, чтобы вести прямой диалог со мной поверх голов читателей.

> Каждый день в Соединенных Штатах несколько тысяч молодых людей мечтают владеть именно таким кафе; господин Шарф умудрился открыть свое. Но, как и все исполнившиеся мечты, эта не совсем похожа на то, что представлялось мечтателю. «Кольшицкий», кофейня на венский манер в Нижнем Ист-Сайде, идеологически близка «Фриманс», «Марлоу и сыновья» и нескольким другим заведениям, чей модус операнди — притворяться, что индустриализации американской сферы обслуживания до сих пор не произошло. От стандартных торговцев роскошью владельцев этих мест отличает настойчивый и упрямый популизм («Марлоу» содержит якобы простенькую лавку, набитую органическими деликатесами; «Кольшицкий» с оглушительными фанфарами продает кофе за доллар, как будто эта обычнейшая практика представляет собой пример небывалого благородства). По сути своей эти заведения — арт-проекты, существующие в полном отрыве от экономической реальности, а временами и вопреки ей.

> Я не знаю, что о них думать, особенно о «Кольшицком». С одной стороны, мне нравятся его трепетные айншпеннеры; с другой стороны, пить их — все равно что поздравлять самого себя с собственным благополучием. Да, ты достаточно богат, чтобы позволить себе айншпеннер, и достаточно умен, чтобы знать, что это такое. Но возможно ли регулярно посещать кофейню, открытую хипстерами как бы понарошку — ради перманентного кукольного чаепития, — и утверждать, что поддерживаешь малый бизнес? Увы, настоящий малый предприниматель, действительно нуждающийся в моей поддержке, скорее всего сидит где-то в Квинсе, выжитый из Манхэттена, и его кафе не отвечает моим утонченным вкусам. Этический раскол огромен, и он продолжает расти. Вместо былых бизнесов категории «мама и папа» нам (просвещенным нью-йоркским гурманам) предлагаются «сын и дочка»: субкультура золотой молодежи, одни представители которой шутки ради притворяются рестораторами и лавочниками, а другие им подыгрывают в роли покупателей. Барышни-крестьянки, баре-бармены! Но посмотрите, что произойдет при первом же признаке финансового неблагополучия. Как быстро сбросят они за борт свои милые кофейни и ностальгические галантереи и вернутся в ряды маркетинговых консультантов, пиар-директоров и прочих зыбких псевдопрофессий, составляющих наш постмотдернистский Манхэттен, где деньги делаются на деньгах и СМИ пишут о СМИ? Иногда полезно проверить, как идут дела в настоящем мире с его «Старбакс» и «Суперкатс». Ради бога, ходите в «Кольшицкий» и иже с ним, но не гладьте себя за это по голове.

Больше всего в статье меня раздражало то, что я практически со всем в ней был согласен. Читалась она, между прочим, гораздо лучше, чем любые четыреста слов из «Трехполюсности»: фиаско, брак, короткий формат и особенно фурычащие под каждым словом моторчики мести — все перечисленное явно шло на пользу стилю Фельдшера. Вскоре после этого его колонка, в которой он язвительно прохаживался по той или иной тенденции на потеху читателю, стала еженедельной частью журнала. За это, решил я, он должен благодарить меня — как критика и как тему.

Фельдшер был не прав в одном, разумеется. Избавиться от дохлого кафе было примерно так же легко, как сбить воду в масло. Я начал со звонка в серьезную посредническую фирму и заявил, повинуясь безумному импульсу, что хочу продать «Кольшицкий» за двести тысяч долларов. Беседа с прибывшим из Мидтауна представителем фирмы прошла по сценарию знаменитого скетча из «Монти Пайтона» о мертвом попугае. [88]

— Секундочку. Вы говорите, это активный бизнес? — спрашивал посредник, щурясь, чтобы рассмотреть силуэт вырубленного «Ранчилио» в романтическом полумраке.

— Разумеется, — с негодованием отвечал я. — Мы просто закрыты на день Благодарения. А так он приносит около пяти тысяч долларов в неделю. Вы читали о нас в журнале «Нью-Йорк»?

— Но день Благодарения только через три недели.

— Я имел в виду канадский день Благодарения. Моя супруга навещает родственников в Ванкувере. [89]

— Но ведь…

— А давайте я покажу вам подвал.

Когда стало ясно, что посредник не собирается отвечать на мои последующие телефонные звонки, я урезал цену до восьмидесяти тысяч — примерно столько стоили ремонт, оборудование и оставшийся в кладовке товар — и вывесил бесплатные объявления в Сети. В Индиане аналогичные манипуляции совершали Николай и Белла Шарф. Я заметил, что стал звонить им каждые пару дней, мучимый желанием и невозможностью открыто посочувствовать или обсудить положение.

— Ну и рынок, — вздыхал отец. — И холодает с каждым днем. Еще пара недель, и у мамы опять аллергия начнется. Ты понятия не имеешь, Марик, как все это тяжело. Понятия не имеешь.

— Не имею, — кивал я, ожесточенно скребясь в приступе психосоматической чесотки. — В Манхэттене все в порядке, тьфу-тьфу.

— Постучи по дереву.

В один особенно безнадежный вечер я набрал номер Вика Фиоретти, законного владельца «Кольшицкого» в параллельной вселенной моей Большой Лжи, чтобы узнать, не захочет ли он и в самом деле прикупить кафе. Слава богу, он не поднял трубку. Его автоответчик разразился припевом «Коричневого шарфика», ускоренным до птичьего тембра.

Объявления в интернете тем временем привлекли сонм потенциальных покупателей, сплошь праздных любителей поохать-поахать. Серьезных клиентов среди них не было. По большей части это были состоятельные пары в пароксизме Kaffeehaustraum, кавалькада искаженных отражений меня и Нины.

Некоторые прибывали со своими собственными, нежно выпестованными предпринимательскими фантазиями. Супруги, весь визит державшиеся за руки, хотели открыть смесь магазина антикварной книги с ресторанчиком, специализирующимся на фондю. «Надеюсь, одна секция будет на порядочном расстоянии от другой», — сострил я и был встречен непонимающим взглядом. Пожилая лесбийская пара мечтала открыть сосисочную с панковским декором; я чуть было не рассказал им про «Будку», но вовремя прикусил язык. Грустиоглазая женщина в огромном свитере с утенком Дональдом примеривалась к помещению как к потенциальному магазину канцтоваров для дамских альбомов. «Коллаж, — строго сообщила она, — самое быстрорастущее хобби в Америке. Но, глядя на Манхэттен, этого не скажешь». Я согласился, что это возмутительно.

Другие поддавались чарам самого «Кольшицкого» и на месте решали продолжить его венскую тему. Один покупатель, мямля голубых кровей с папиными миллионами в трастовом фонде, даже сказал, что попробует оставить за кафе его нынешнее имя. «Оно, конечно, необычно, — важничал он, неуклюже прикидываясь бывалым профессионалом, — но коэффициент узнаваемости сам по себе представляет ценность, не так ли?» Как скажете.

Беседы с этими людьми меня и огорчали, и успокаивали. Временами подмывало заорать: «Разуйте глаза!» Вместо этого я улыбался и даже разглагольствовал о некоем высшем удовлетворении от служения себе подобным — таким же, как ты, мясоедам, энофилам, коллажистам. Я не чувствовал особых угрызений совести, неся эту чушь. В конце концов, клиенты не просили меня комментировать состоятельность их идей. Мой треп даже имел своего рода терапевтическое воздействие: им дали пощупать свои фантазии в трех измерениях, помечтать вслух, пощеголять покупательной способностью, как это делал я перед клерком в «Саксе», прикинуться кем-то другим.

Надеяться на их постоянство не стоило. Из дюжин зевак только три или четыре человека решились на повторный визит. Из этих всего один, мрачный старый техасец, довел дело до нормальных вопросов о посещаемости и счетах за электричество. В свой второй приход он уже изучал архитектурные чертежи и лазал по залу на карачках с рулеткой. Намечалась сделка; я был не на шутку растерян, как уличный хулиган, чей свист заставил блондинку в мини-юбке обернуться и дать ему свой телефонный номер. В глубине души я вообще не мог поверить, что кто-то способен купить это заведение, столь густой в нем стоял смрад фиаско. На третьем свидании техасец попросил поговорить с хозяином помещения. Я дал ему телефон Ави. Он поблагодарил меня и бесследно исчез.

После недельного молчания я набрался смелости зайти в «Самоцвет» и спросить, что стряслось. К моему удивлению, Сосна встретил меня как старого приятеля, невзирая на неоплаченную аренду. Может, «Таймс» была права. Может, я составил об этом человеке неверное представление.

— Шарф! — воскликнул Ави, жестом предлагая мне сесть. — Вот с кем мне как раз нужно поболтать. Прошу прощения насчет твоего покупателя. Я ему сказал и только потом вспомнил, что тебе стоило сказать еще раньше.

— Сказал что?

Ави пропустил сквозь поджатые куриной гузкой губы долгий выдох, окончив его подобием свистка.

— Что я сношу номера от 154 до 162.

— Что значит «сношу номера»?

— Ну, пятиэтажки. На Фуллертон-стрит. Пять штук. Под номерами от 154 до 162. Я их весной снесу.

— Снесете куда?

— Куда?! На свалку истории, куда. Так что придется попросить вас съехать.

— Но мы вложили шестьдесят тысяч в ремонт. У нас стенки обшиты дубом.

— Прекрасно. Отковыряйте ваш дуб и забирайте с собой. Ничем не могу помочь, — Ави пожал плечами. — Слушай, вы уже и так условия контракта десять раз нарушили. Так что если понадобится вас силой выкинуть, то это довольно легко делается. Но я тебе вот что скажу, — теперь он сочувственно заулыбался. — Я же знаю, у вас дело не заладилось. Так что давай по-хорошему. Ноябрь я вам прощу и просто заберу что осталось от вашего задатка. Лады?

— Ага?.. — я потерял все способности к исчислению и вообще восприятию чисел.

— Вот и отлично. До вторника съедете?

— Простите, просто любопытно, — сказал я, — а что вы построите на месте этих пятиэтажек?

— То да се, — откликнулся Ави, вставая со стула. — Пятое, десятое. Но в основном кондоминиумы. Девять этажей, ничего особенного.

Я с отвращением припомнил мои былые мысли о манипуляциях недвижимостью как акте художественного самовыражения.

— Архитектор известный?

— Еще чего не хватало, — сказал Сосна. — Я строю СПП.

— Что?

— «Согласно предписанным параметрам». Так гораздо проще. Грубо говоря, я заранее соглашаюсь на оптимальное, как кажется властям, количество этажей, размер окон, внешний вид, материалы… В этом городе можно либо построить коробку СПП, либо нанять лучшего архитектора, десять лет обивать пороги, и разрешение все равно не дадут. Так что будет коробка.

— Разве вы не боитесь, — сказал я неосторожно, — что коробка не будет гармонировать с духом района? Я думал, вам все нравится как есть. По крайней мере, в «Тайме» так написано.

Вопрос, кажется, задел Ави за живое. Он уселся обратно, запустил два пальца за перекрахмаленный воротник и, морщась, подергал его туда-сюда. Когда он заговорил опять, Сосна цедил каждое слово с нечеловеческим спокойствием; мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что на самом деле он разъярен.

— Гармонировать? — переспросил он. — Гармонировать? Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Людей, которые думали, что негры, приезжавшие ко мне за трениками, угробят весь квартал.

— Как это?! — опешил я.

— А легко. Я знаю ребят вроде тебя. Вы мне уже двадцать лет на нервы действуете. Вам кажется, что любые перемены — к худшему.

— Ничего подобного, Ави. Все, что я говорю, — это что у нашего района есть свой… характер.

— Вот! — сказал Ави. — Вот это и есть полный бред. У районов не бывает характера. У них есть дома с рентабельными первыми этажами. Характер бывает только у людей. И представь себе, люди ездят с места на место и возят свой характер с собой.

Я нащупал слабину в этом аргументе и перешел в наступление.

— А когда людей вытесняют с места?

— И что? Почему, думаешь, у этого района такой «характер» сегодня? Потому что сто лет назад кучу евреев вытеснили из Европы.

— Вы, полагаю, шутите.

— Шучу? Может, рассказать тебе, как мы эти улицы отвоевывали? Шуточки! — Ави сорвался на крик. — Рассказать, как наши ребята гоняли латиносов с этого квартала бейсбольными битами, пока район не посветлел и белые люди не начали ездить сюда за покупками? Или тебе это неприятно слушать? Шучу я, он полагает! А как вы, русские, отбили себе Брайтон-Бич в семидесятых, знаешь? Иди спроси какого-нибудь старого негра в Кони-Айленд, как там все было. Эх, — Ави скорчил кислую гримасу и потряс головой, — умный вроде парень, а не знаешь ни черта.

— Это правда, — сказал я. — Это правда. Впрочем, погодите. Когда вам стало известно, что… неужели до того, как мы… ну… мы же, получается, последние арендаторы, которых вы в эти дома пустили.

Впервые за все время, что я его знал, Ави заметно потупился. Это было не выражение лица, а скорее поза: плечи чуть просели, голова опустилась на дюйм-другой.

— И что с того, — пробормотал он.

— Мы же подписали контракт на десять лет.

— Я достаточно в своей жизни повидал заведений, — сказал Сосна, распрямляя позвоночник. — Ваше смотрелось как однолетка. Все? Доволен?

— Какая еще однолетка?

— Однолетняя. Бизнес на один год. Я прикинул: лето вас доконает, вымететесь до зимних праздников. Так и случилось!

Что-то в голосе Сосны было не то. Он перебарщивал с цинизмом. Ави играл Ави, что есть силы затаптывая давешний проблеск раскаяния.

— Что же вы тогда нас к своему двоюродному брату водили? — надавил я. — Все ваши бесплатные советы? Знакомство с Ореном?

Сосна поскреб подбородок, кашлянул и снова поднялся со стула.

— Не знаю. Может, хотел, чтобы у вас все получилось. Не знаю! Иди к черту, Шарф. Катись отсюда, пока я насчет ноября не передумал.

Я покатился. Я брел обратно к бездыханному «Кольшицкому», и каждая витрина, мимо которой я проходил — опрятный коктейль-бар, магазинчик дорогой оптики, гитарный бутик, хозяин которого паял свои собственные педали, — казалась мне обреченной. Впервые за долгие месяцы я видел, что именно мы все из себя представляли: одноразовый реквизит для переходного периода. От нас требовалось открыться, обжить район и сдохнуть, освободив помещение для более серьезных, профессиональных, скучных заведений. Затычки. Прокладки. Удобрение для будущих «Макдональдсов» и «Зар». Наше истинное наследие — и в этом плане «Кольшицкий» мог считаться успехом — уютный налет мелкого предпринимательства, который будет липнуть к этим кварталам еще долгие годы после того, как окочурится последний из нас. Мы будем жить в чужой ностальгии, облагороженные задним числом, отполированные лаком памяти. Те, что поумнее, используют наши имена и вывески в качестве элементов декора. Фиаско создает мгновенные реликвии.

Мне ужасно захотелось, чтобы рядом была Нина и чтобы с ней можно было всем этим поделиться. Она бы играючи сказала что-нибудь великолепно снобское в ответ. Мы бы посмеялись. Я бы попытался развить тему. Она сказала бы «шшш», и мы пошли бы в кино. Мне не хватало этого больше всего на свете, этого ее «шшш».

Так как половина квартала шла на снос, вопрос о спасении кафе (оцененного в жалкие 35 тысяч в моем последнем крейговском кридекёре [90]) больше не стоял. Я отослал «Ранчилио» обратно Цайдлю в покрытие хоть части нашего огромного долга и выставил все остальное оборудование на продажу за шесть тысяч долларов. «УЙМА ФИГНИ ЗАДЕШЕВО», гласила заглавная строка объявления. «УВОЗИТЕ САМИ». Как далеко от «Изысканное, но не помпезное венское кафе ищет сотрудников». И всего пять месяцев между двумя фразами.

Покупатели объявились в считанные минуты: ясноглазая тридцатилетняя пара по имени Майкл и Лили Андерс. Он был родом из Миннесоты и при деньгах, она — крохотная француженка, и оба готовились явить народу свой собственный шоколадный бар в Западном Челси. Я на мгновение задумался, не прикончить ли их обоих из чистого милосердия прямо на месте и скормить тела голодающей Кацуко. Увы, деньги мне были нужнее. За шесть тысяч долларов я мог купить себе год проживания в гостевой спальне у Алекса Блюца. За пятерку, найденную в ущельях дивана, тем временем я мог купить пластмассовую бутылку водки, что и сделал. Я уговорил ее в тот же вечер, мешая пополам с водой из-под крана, и постановил назвать этот коктейль «Гудзонский Особый». [91]

Ночью мне снились автокатастрофы, и ретровирусы, и глаз, подмигивающий вверх тормашками с поверхности перевернутой пирамиды. Я проснулся, как в плохом фильме, задыхаясь и в холодном поту. Кацуко, сидевшая, как демон, у меня на груди, отлетела в сторону и зашипела. В квартире кто-то был; мимо спальни по направлению к кухне процокали целеустремленные каблучки. Нина! Нина вернулась.

— О, утро доброе, — сказала Ки Ляу, копаясь в кладовке.

— Господи, — взмолился я, ожидая, что сейчас проснусь еще раз.

— Нашла, — теща триумфально вытянула пузырек капсул с экстрактом женьшеня, который Нина добавляла в воду, а иногда и в кофе. Отломанные головки капсул вечно катались по кухонному полу, как прозрачные пульки, что когда-то меня несказанно раздражало. — Нине нужно.

Я взглянул на циферблат микроволновки. На дворе было 6:45 утра, но Ки выглядела так, как будто отлучилась на минутку с официального приема. На ней была юбка ее излюбленной длины — на дюйм короче, чем пристало ее возрасту — и жакет в слегка военизированном стиле. Я моргнул — медленно, несколько раз. Ки не растворилась в воздухе. Вместо этого она продолжала шарить по нашим кухонным полкам, периодически вытягивая тот или иной предмет и опуская его в стоящую возле плиты коробку.

— Что вы здесь делаете? — спросил я. И тут же уныло добавил: — То есть я понимаю, что это ваша квартира и все такое. Я выезжаю на следующей неделе. Только что нашел себе…

— Нонсенс, — отрезала Ки. Это было одно из ее любимых слов. — Это квартира твоей жены. Я просто зашла за парой вещей, которые ей понадобятся во Фриско.

Ее присутствие все равно трудно поддавалось осмыслению, так что я решил и не пытаться. Я сел за кухонный стол, протер глаза и зевнул. Если засыпать одетым и обутым, преимущество в том, что просыпаешься одетым и обутым.

— И как давно вы в городе? — спросил я, чтобы спросить хоть что-то.

— Около недели, — ответила Ки жизнерадостно. — Так, пособить с переездом. Я остановилась в «Гудзоне». Отличный сервис, но такие крохотные комнаты. А тебе известно, кстати, что Иэн Шрагер [92] когда-то…

— Да перестаньте вы уже, блин, невозможно! — заорал я, напугав сам себя мощью и внезапностью собственной истерики. — У вас есть что мне сказать? Потому что мне вам сказать нечего. Ну разве что вот: все плохое, что случилось с вашей дочерью в последнее время, — не ее вина. А моя. Слышите? Моя вина. Это мне пришла в голову идея с кафе. Дурное влияние. Муж-бездельник. Я ее уговорил.

— Пожалуйста, давай не будем, — сказала Ки с чуть меньшей самоуверенностью, и рассеянно взяла в руку солонку.

— Нет уж, давайте будем, — возразил я. — Давайте признаемся, что мы оба любим Нину и что мы оба ей принесли одно горе. Сначала вы, потом я. И это единственная причина, по которой я сейчас не извиняюсь перед вами, — потому что нам обоим нужно извиняться перед ней. У меня не будет возможности это сделать. Но у вас будет.

Эта тирада прозвучала бы внушительнее, если бы я не закончил ее, икнув. Тем не менее, когда я поднял глаза, Ки смотрела прямо на меня, не моргая. Я готов был поклясться, что окружающий ее невидимый силовой щит забарахлил. Солонка, доверху полная соли, плясала в ее руке. Она поставила ее на прилавок, рассыпав щепотку-другую.

— Я знаю, что тебе тоже нелегко, — внезапно сказала она и повернулась к двери.

— Да какая, на хрен, разница, — пробормотал я. — Слушайте. Я не знаю, как это точно сказать. Если вам кажется, что моей жене лучше быть одной, вы, наверное, правы. Но без меня не значит — с вами. Я умоляю вас. Дайте ей дышать. Пожалуйста.

Это остановило Ки. Она развернулась и присела за стол напротив меня одним невозможно грациозным зигзагом.

— Знаю, — сказала она, со щелчком открывая и закрывая, открывая и закрывая свою веретенообразную сумочку. — Знаю, знаю. — Щелк, щелк. — Я думала, кафе-то ей как раз пойдет на пользу, потому и предложила эту идею. Но, наверно, раньше нужно было думать.

Я не уверен, сколько мне понадобилось времени, чтобы переварить информацию, содержащуюся в этой паре предложений. Я поднял руку, попытался что-то сказать, издал неопределенный хмык, перенаправил руку на почесывание носа и замолк. И так несколько раз.

— Самое лучшее для нее сейчас, — выдавил я наконец, — это что-то, к чему ни вы, ни я не приложили руку. И о чем не имеем даже мнения.

Ки задумчиво кивнула. Предательница Кацуко потерлась о ее голень и чихнула. Мы посидели так около минуты, не говоря ни слова, вдвоем за кухонным столом, почти по-семейному. Затем она встала, взяла сумочку и коробку и вышла вон.

Я принял душ, почистил зубы, проблевался, почистил зубы. Беседа с Ки странным образом воодушевила меня. Я почувствовал, что готов предстать перед любым противником, спокойно и последовательно обсудить камень преткновения и найти взаимовыгодное решение, позволяющее обеим сторонам сохранить достоинство. Потом я проблевался еще раз.

У меня раскалывалась голова, но где-то за пределами боли нарисовался план действий. Мне предстоял простейший и в то же время самый трудный поступок в моей жизни. В два часа дня я ступил на тротуар, каждую трещину в котором знал наизусть, развернулся спиной к погруженному во мрак «Кольшицкому» и промаршировал в помещение напротив, куда ни разу прежде не заглядывал. Помещение это было вдвое шире нашего, располагалось по адресу Фуллертон, 159, и было известно большинству под именем «Джезва Дерганого Джо».

Я прошел внутрь, осторожно неся головную боль через толпу. Две девочки хозяйничали за прилавком, двигаясь в четко скоординированном ритме. Интерьер «Дерганого Джо» смотрелся уютнее, чем я ожидал. Стены были обшиты дешевым, но вполне пасторального вида деревом; пухлые диванчики окружали действующий камин. Несколько человек сидели у огня, уткнувшись в ноутбуки. Мать держала пакетик с соком на весу перед лицом малыша, а тот крайне сосредоточенно оперировал трубочкой при помощи обеих рук и языка. Все выглядели довольными.

В этот момент что-то зацепило мой взгляд, что-то волнительно-знакомое. Ощущение было как если бы мимо, по периферии зрения, пронесся незнакомец на велосипеде, подозрительно напоминающем ваш. Я крутанулся на месте и… тут он и очутился. Мой чертов портрет. Марк глазами Нины и, так сказать, деньгами Кайла. Свинтон повесил его прямо у себя на работе! Логотип «Кольшицкого» явственно прочитывался на заднем плане снимка. Ему было все равно. Я знал, что он видел, когда смотрел на портрет: двух Нин, плавящихся оловянных солдатиков, отраженных в моих очках.

Фотография была всего лишь одной из шести-семи, развешанных по кафе тут и там. Я не узнал большинства, но как минимум еще одна принадлежала объективу Нины. Она была снята во время нашего медового месяца: мокрые булыжники Братиславы, доведенные до абстракции телевиком и блестящие, как приплюснутая крышкой икра в банке. Хорошо хоть здесь не было никаких отражающих поверхностей. Если бы Кайл смог каким-то волшебством заглянуть в оборотную сторону этого кадра, он увидел бы разбухший от дождя подоконник, а за ним комнату в пансионе, из которой был сделан снимок: опустошенная бутылка, лифчик, перекрученные в жгут простыни.

Греза прервалась. Юная брюнетка в очереди, наша бывшая постоянная клиентка из категории черный-кофе-с-собой, узнала меня. Не по портрету, слава богу.

— Эй, — сказала она, улыбаясь. — Как жена? Скучаю по вашему заведению.

— Недолго вы скорбели, — заметил я.

— Попалась, — она вскинула руки в розовых рукавичках. — Без кофеина не могу!

Пока я сочинял ответную реплику, пришла ее очередь заказывать: латте с обезжиренным молоком и плевком ванильного сиропа. Вкусы брюнетки заметно скатились под гору с угасанием путеводной звезды «Кольшицкого».

Кайл сидел в дальнем углу, изучая какие-то столбики цифр на экране здоровенного ноутбука «Делл». Он увидел меня и замахал, будто с борта корабля.

— Пришел вот устраиваться на работу, — объявил я.

— Ха-ха, — фыркнул Кайл. — Как делишки? Чего нового?

— Да так. Нина ушла.

— Ага. Знаю.

— Откуда?

— Она забежала попрощаться, — объяснил Кайл. — Подарила вот это. — Он ткнул пальцем в братиславское фото. — Сказала, ты, мол, одно купил, второе бесплатно.

— Ясно.

— Во глаз у человека. Талантливая, скажи? — В его мычании было столько неразбавленной, нескрываемой грусти, что мне даже стало чуть-чуть его жалко. Кайл взглянул на свою работу и захлопнул ноутбук. — Выпить хочешь?

— Два часа дня на дворе.

— По-моему, тебе нужно.


Сперва я потащил болвана в «Пол», но тот оказался наглухо задраен. Картину довершал плакат «СДАЕТСЯ» — «самоцветовский», разумеется. Я вспомнил, как предсказывал этому бару шесть месяцев жизни в июле. Я ошибся на три. Будь здоров, бармен с бачками.

В конце концов мы осели в реконтекстуализированной наливайке на углу Эссекс и Ривингтон под идиотским названием «Волшебник». Кайл взял себе «Егермейстер» и «Корону», традиционный двухходовый гамбит провинциального кутежника. Я остановился на «Джеке Дэниелсе» безо льда и сунул руку в карман за деньгами. Я был более или менее уверен, что в кармане восемь долларов; их оказалось два.

— Нет! — запротестовал Кайл как раз в нужную секунду. — Я угощаю.

— Так и быть, — недовольно согласился я. — Дела в «Дерганом Джо» идут прекрасно, как я посмотрю.

Мы выпили и перезарядились.

— Дела хуже некуда, — неожиданно признался Свинтон. — Работал у нас один пацан, так? Поскользнулся на полу, так? Теперь отсуживает компенсацию по страховке. Ну, ты не подумай, человек он хороший, очень хороший, — Кайл выставил обе ладони перед собой оборонительным жестом, а то, не дай бог, его застукают за излучением чего-либо кроме его фирменного безразмерного позитива. — Но одни юристы съели всю нашу маржу за октябрь. А цены на бензин? Ваще абзац! Доставка молока теперь сорок баксов в день, вынь да положь. Это поверх диких цен на само молоко. Не, вам везет. Вы маленькие, гибкие.

— Чувак, — сказал я. — Алё. Мы закрылись. Наш дом сносят.

— Еще лучше, — быстро же его развезло. — Друг друга-то у вас не отнимут. Вот в чем вся, эта, как ее, соль. Повезло тебе, повезло. Обос… особенно с Ниной. Ты ж знаешь, о чем я. Слышь, брат? Она ведь офигительная. Знаешь ведь? А?

У Кайла прорезался какой-то новый тембр; чистая, звенящая нотка печали парила, как высокое «до», над его долбящим басовым «ля-ля-ля», обращая мажор в минор одним мягким прикосновением.

Впервые за все время я внимательно пригляделся к нему. Мне пришлось насильно заставить себя это сделать, так как меня вполне устраивало мое устоявшееся представление о нем как о круглом пастельном пятне с розовой каемкой в дальнем углу моего поля зрения, где ему и было место. Я собрался и приказал своим зрачкам сфокусироваться сквозь алкогольную кисею на Кайле Свинтоне.

Я предполагал, что смотреть на Кайла будет невыносимо; что в результате получится «Поражение, глядящее в лицо Успеху», аллегорическая скульптурная группа с какого-нибудь римского фонтана. К моему изумлению, Кайл не выглядел как прирожденный победитель. Он выглядел уязвимым, честно говоря, так, как могут выглядеть уязвимыми только очень крупные мужские особи, а именно — неустойчивым. Его затянутый в ворсистый свитер торс казался слишком громоздким для барного стула, его локти — слишком большими и круглыми для стойки. Его нижняя половина, как у Блуто, [93] сужалась почти к нулю. Хотя он был тяжелее меня килограммов на шестьдесят, большей частью за счет мышц, у меня создалось ощущение, что я мог бы повалить его легким тычком — если целиться достаточно высоко.

Еще мне пришло в голову, тоже впервые, что Кайл далеко не так молод, как кажется. Изначально я предполагал, что мы с ним примерно одного возраста, что управление «Дерганым Джо» — его первая работа после какого-нибудь невзыскательного колледжа (где он, вне всякого сомнения, досконально изучил гидравлику пивных бочек) и пары лет на немытом донышке сферы обслуживания. Теперь мне было очевидно, что это не так. Глубокие морщины расходились к востоку и западу от его круглых глазок подобно наскальному рисунку двух комет, летящих друг на друга. Его прическа, беззаботная льняная копна в стиле «первый парень на деревне», при ближайшем рассмотрении выдавала некую продуманную структуру: там определенно имела место какая-то маскировка военных объектов. Камуфляж просек и взлетных полос. Ему было как минимум тридцать семь.

Но главное — Кайл грустил. Не страдал, не терзался, просто грустил легкой задумчивой грустью, для которой в каждом языке имеется якобы непереводимое слово: saudade, tristesse, pechal. [94] Той разновидностью грусти, которой заражаешься, когда проходишь мимо только что выброшенной елки в день после Рождества. Или когда влюблен.

— Да, — сказал я, глядя ему в глаза. — Да, знаю. Нина… — неужели я смогу произнести это чудовищное слово и вложить в него какой-то смысл? — …офигительная.

Долгая, сложная пауза медленно расцвела между нами. После этого беседа могла устремиться только в одно русло. Все, что нам оставалось делать, — это оттягивать момент. Мы заказали по бог знает какому повтору черт знает чего (к этому моменту я честно не помнил, чего именно), залпом выпили и синхронно хряснули стаканами по стойке. Кайл был левшой, что усилило зеркальный эффект. Еще по одной, пожалуйста.

— Ну вы и гоните, ребята, — одобрительно заметила женщина за стойкой. В баре поприличней нас бы попросили уйти. В этом налили за счет заведения. В третий раз: мой личный рекорд[1]. — Такие все из себя насупленные. Серьезная мужская терка, да? Душа в душу?

— Что-то вроде, — ответил я. — Кстати, выражение «душа в душу» означает вовсе не то, что…

— Я ни разу не пытался ее тронуть, — внезапно брякнул Кайл, обращаясь наполовину ко мне, наполовину к барменше. Он говорил как человек, которого только что грубо вырвали из глубокого сна.

— Хм, оставлю-ка я вас наедине, — сказала барменша и совершила балетное па по направлению к другим клиентам.

Я посмотрел на Кайла, который опять расплылся кляксой, на сей раз против моей воли.

— Чего?

— Тронуть ее не пытался, — повторил Кайл. — Но любил, да.

— Может, стоило, — сказал я. — Тронуть ее. Может, и ей стоило тронуть тебя. Я ведь изменил ей, знаешь.

Передо мной на мгновение всплыл образ вареной лягушки. Она медленно вращалась в невидимой воде, как выкаблучивающийся перед камерой космонавт.

— Да-да, — продолжил я. — Так что у тебя, пожалуй, и шанс был. Вот такие пироги. Брат.

— Сука, — мрачно прокомментировал Кайл. Я не был уверен, кого из нас он имел в виду. — Заткнись, сука, — все-таки меня. — Ты должен ей позвонить, — добавил он. — Позвони ей и разберись. Все поправимо. Слышишь? Позвони ей.

— Ты хороший человек, — сказал я. — Извини.

Лягуха перекувырнулась еще раз, просела и разъехалась на части, как кубик рафинада под ложкой. Нет, погодите; я внезапно понял, что перепутал метафоры. Я был вовсе не лягушкой. Я был кувшином. Лягушка крутилась внутри меня, живехонькая, и била ногами, готовясь выпрыгнуть.

— Ты в порядке? — спросил Кайл.

— Я супер, — сказал я. — Ква-ква! Ха-хаа-хааа-хааааа-хааааааа.

— Господи боже, — громко произнес кто-то рядом. Я осмотрелся в поисках говорящего и обнаружил, что стою на четвереньках на улице, у входа в бар, над продолговатой лужей шафрановой рвоты. Кайл бегал вокруг, озабоченно кудахтая. В вытянутых руках, как матадор тряпку, он держал мое пальто.

— Фу-у-у, — протянула латиноамериканская девочка в бесформенных ботах и сошла с тротуара на проезжую часть, чтобы обойти меня.

— Держись, браток, — сказал Кайл. — Надень пальто. Ну давай. Пальто надень. Замерзнешь ведь на фиг.

— Полагаю, это навевает тебе приятные воспоминания, — сказал я, со стоном поднимаясь на ноги. — Студенческие деньки. Пивные воронки. [95] — С чудовищным усилием я умудрился просунуть левую руку в рукав и крутанулся вправо, чтобы вписаться в пальто. — Скандирующие дружки. Пейдодна-пейдодна-пейдодна… — Рукав, разумеется, оказался не тот. Я раскрутился в обратном направлении и высвободил заплутавшую руку, в процессе вывернув рукав наизнанку. Пока я топтался, сражаясь с пальто, Кайл продолжал держать его на весу одной рукой, а взмахом другой остановил проезжавшее мимо такси.

— Я никогда не состоял в «братстве», — сказал он. — О, правильный рукав, молодец. Я и пить-то начал только после колледжа. Умница, теперь застегнись. Вот так. Теперь скажи водителю свой адрес.

Я презрительно фыркнул на него, или попытался фыркнуть, прежде чем свалиться лицом вперед в пахучий винил заднего сиденья. Моим последним воспоминанием стал смутный силуэт Кайла по ту сторону исцарапанного стекла, бережно закрывающего за мной дверь и вручающего водителю двадцатку.

Остается добавить, что неделю спустя я зашел в «Волшебника» проверить, не задолжал ли я им за этот вечер. Не задолжал — Кайл все оплатил, показушник несчастный.


Андерсы сказали, что заедут за кухонным оборудованием «рано утром», так что я объявился в кафе в шесть. Я съел подобие завтрака, состоящее из шмата сыра и маринованной селедки из нашего неистощимого запаса (кто мог знать, что нью-йоркцы не готовы к селедочным бутербродам с капучино?), и принялся за упаковку. Поскольку «Ранчилио» больше не было, мне пришлось купить кофе на углу. В этом было что-то странное, и я не сразу понял что: это была первая чашка кофе, которую я купил за последние полгода.

Я вспотел и вышел наружу остудиться на ноябрьском холоде. Фуллертон-стрит словно вымерла: в моем поле зрения не было ни души. Я слышал собственные шаги — редкая роскошь в этом городе. Скоро шум здесь будет оглушительным: дробь дрелей, рык экскаваторов, скрежет бетономешалок. После этого — кто знает? Легкий джаз, наверно.

Желтый грузовик с логотипом таблоида «Нью-Йорк Пост» протрясся по булыжнику к Хаустону опылять город ежеутренней истерикой. Человек, пристроившийся на его заднем бампере, ловко замахнулся и швырнул в закрытую бодегу Прашанта перевязанную стопку газет. Она грохнула о железную штору и приземлилась шапкой вверх, «БОЛЬШОЙ ЗАБЕГ: Воскресный марафон — самый массовый в истории Нью-Йорка, БРАТЬЯ ПО КРОВИ: Близнецов с Лонг-Айленда взяли за двойное убийство. ТАКСИ-БЛЮЗ: Протесты, против новых тарифов».

Как со мной иногда случается без особых причин, я вспомнил заголовок другого городского таблоида за 11 сентября 2001 года. Он въелся мне в память именно потому, что не имел никакого отношения к пыльным ужасам того утра: газета ушла в печать в два часа ночи, «У НАС ПЛЕСЕНЬ-УБИЙЦА», — гласил он. Несколько домовладельцев, видите ли, слегли с астмой. Я вспомнил, как смотрелась эта фраза под столовой ложкой истолченного Всемирного торгового центра в брошенном киоске на Либерти-стрит. Страх — это резкая перетасовка других страхов, подумал я тогда. Страх — это когда перестаешь бояться, что в тележке стюарда не останется курицы, когда та докатится до твоего места.

Мои страхи тоже менялись. Страх перед бедностью, например. Теперь бедность стала состоянием, до которого требовалось дорасти. Или это тоже был чересчур близорукий взгляд на вещи? У нас плесень-убийца.

На секунду меня посетила фантазия, что я единственный оставшийся на земле человек, переживший мировую чуму. Нет ни Нины, ни Ки, ни родителей, ни Карины, ни Кайла, ни Орена, ни Берты, ни Брук, ни Норико, ни Ави, ни Израиля, ни Палестины, ни Квебека. Никаких больше связей с общественностью. Ни связей, ни общественности. Никаких дебютных романов. Никаких дебютов вообще.

В бодеге что-то загромыхало. Удар «Поста» разбудил Прашанта Суперсада, который последнее время приноровился спать внутри.

— Эй, босс, — позвал он меня сквозь щель для писем. Интересно, кто-нибудь уловил точный момент, когда иммигранты в сфере обслуживания, особенно латиноамериканцы и индусы, начали называть людей «босс»? Какое насквозь фальшивое смирение скорчилось в этом звуке. Я был таким же боссом Прашанта Суперсада, как Великий Белый, наше районное пугало, или, скажем, карибский попрошайка с угла. — Да, ты. Кофевар. Я тебя вижу. Помоги поднять штору.

Я подошел поближе.

— А как ты ее опустил?

— Так же, как подниму. Попросил человека.

— Ты что, живешь там теперь, что ли? Где твой сын?

Прашант разозлился.

— Ты мне поможешь или нет? — спросил он, сверкая белками глаз в почтовой щели.

— Береги нос, — сказал я и потянул штору.

В Прашанте всегда было что-то ястребиное — то ли быстрые движения головы из стороны в сторону, то ли глубоко посаженные глаза под кустистыми бровями, — и я не особо удивился, увидев, что он свил себе довольно уютное гнездо. Надувной матрас с электрическим насосом аккурат уместился в проход между бакалейными полками. Вместо подушки Прашант использовал три рулона бумажных полотенец. Вокруг кровати были раскиданы следы холостяцкого вечера: пенопластовый стакан с трупиком чайного пакета, присохшим к верхнему краю, полупустая пачка печений «Птит эколье», пакистанская газета, открытая на биржевой, кажется, сводке, картонка с салфетками и номер «Пентхауса».

— Извини, босс, — пробормотал Прашант в легкой панике, пытаясь встрять между мной и натюрмортом улик. — Жена ушла. Сына забрала.

— Куда?

— Обратно, — пакистанец махнул рукой в направлении Вильямсбургского моста, Лонг-Айленда, океана, Евразии. — Домой. На, держи. — Он взял номер нового «Поста» и ткнул им в меня, не отрывая взгляда от пола. — Бесплатно.

У меня все равно не было с собой двадцати пяти центов. Я подумал об Андерсах, спешащих ко мне со своими надеждами и своими шестью тысячами. Я мог бы обналичить их чек, сесть на самолет и быть у родителей к полудню; я мог бы сесть на другой самолет и быть в Сан-Франциско к трем часам дня. Я ощутил, с необычной ясностью, что не заслуживаю ни того ни другого и что мое появление не доставит никому радости.

Я добрел до экс-«Кольшицкого», присел на ступеньку у двери и безучастно пролистал газету. Дошел до страницы с колонкой редактора, отложил эту мерзость подальше [96] и уставился на улицу перед собой, глядя, как та постепенно оживает. Отчего-то мне больше не было холодно.

По всей длине квартала прогуливалась женщина в полицейской форме, неспешно штрафуя каждую машину, припаркованную на восточной стороне. В бодеге Суперсад наводил марафет на залежалые товары (мятные леденцы, букет перченых колбасок), водя по ним щеткой для пыли, размером и цветом напоминающей клоунский парик. Мария, хозяйка цветочного магазина, приехала в покрытом граффити микроавтобусе и принялась ведрами выгружать из него гладиолусы. Ее здание — Фуллертон, 154, — тоже шло на снос. Я помахал ей, и она помахала в ответ.

Великий Белый, одетый в зимний вариант своего обычного гардероба — белоснежную лыжную куртку и белые спортивные трусы поверх белых шерстяных леггинсов, — промаршировал мимо, поддевая копьем окурки. Я заметил в его ушах наушники от айпода, идеально вписывавшиеся в общую гамму.

— Что слушаешь? — спросил я. Он замер, как вкопанный; безволосое лицо дернулось, и орудие начертало нервный зигзаг на асфальте. Ни я, ни кто иной в нашем квартале, насколько мне известно, еще никогда с ним не заговаривал.

— Мессию, — сказал он. — Ха-ха. Шутка. Мессиана. Знаете Мессиана?

— Нет.

— Он меня успокаивает, — пояснил Великий Белый. — Хотите послушать?

— Давай.

Насчет его гигиены, в конце концов, можно было не волноваться. Великий Белый присел на корточки, положив копье себе на колени, вытащил наушники и вручил их мне. Я прослушал двадцать или тридцать секунд одного органного аккорда. Он мягко взмывал и опадал; какие-то слишком тонкие для уха гармонические движения прятались в его мерцающих обертонах. Эта музыка была белее Арктики.

— Прекрасно, — похвалил я, возвращая наушники.

Великий Белый огорчился.

— Эх ты, — сказал он, распрямляясь. — Ничего не чувствуешь. Тут надо нутром. Как нутрия.

— Не понял?..

— Как внутренняя нутрия. Утренняя внутрия. Ветреная выдрия. Камасутрия! — Шутка, если это была шутка, вернула его в хорошее расположение духа, и он беспечно побрел дальше, периодически тыкая копьем в мостовую.

Как только Великий Белый пропал из виду, пришел Кайл Свинтон открывать «Дерганого Джо». Каким-то образом в руке у него уже дымилась чашка кофе от «Дерганого Джо».

— Марк! Ты жив ваще? — проорал он через улицу. — Я тут за тебя прям переволновался. Башка болит?

— Не очень, — проорал я в ответ. — Только когда дышу. Так как насчет работы?

Кайл перешел улицу, внимательно посмотрев в обе стороны. Движение на Фуллертон одностороннее.

— Ты что, серьезно? — спросил он, подойдя.

— Совершенно. Только я не смогу работать больше чем смены четыре в неделю. Роман пишу, понимаешь.

— Блин, да это честь для нас, — сказал Кайл. — Ну ничего себе.

Он пустился в подробное разъяснение корпоративных правил и льгот. Кто бы мог подумать: «Дерганый Джо» платил одиннадцать долларов в час, а работникам со стажем больше трех месяцев предлагал медицинскую страховку.

Мы поболтали еще немного, а затем зашли в «Джо», чтобы посмотреть на орудия производства. Я сделал кувшин пены на пробу, пытаясь приноровиться к дешевой машине и обметанному серым осадком паровому патрубку, и спалил молоко. Я попробовал второй кувшин и спалил его тоже. Свинтон посмотрел на меня косо и отошел на шаг, ожидая взрыва; как ни странно, именно это меня успокоило. На третьей попытке пена получилась ничего, разве что немного воздушнее, чем надо. Я покорил машину и Кайла четвертым кувшином, произведя на свет плотный, шелковистый, безеобразный трепещущий торос, смешав его с жидким молоком одним уверенным движением кисти и нарисовав молочно-пенную стрелку на поверхности латте.

— Как такая пена называется? — спросил Кайл, таращась. — У нее название есть?

— Есть, — ответил я. — «Мессиан».

— Ух ты. А можешь научить остальных ребят такую делать?

— Легко, — сказал я и попросил прибавку к зарплате.

Супруги Андерс приехали на брыкливом арендованном грузовичке и начали с холодильника, вес и габариты которого их моментально вымотали. Я вызвался помочь, и Майкл просиял.

— Давайте теперь эту, — сказал он, указывая на конвекционную печь. — На вид ничего, а тяжеленная, скотина.

Один за другим приборы покидали кухнетку, оставляя позади оголенные трубы и обрамленные грязью прямоугольники безупречно чистой стены. Они смотрелись как прорехи во времени, эти прямоугольники, как окна в прошлое лето, в дни до открытия «Кольшицкого». Я почти уловил запах свежего слоя краски и увидел Нину на стремянке, с лицом, обсыпанным штукатурными веснушками. Она со смехом отмахивалась от меня валиком, на краю которого угрожающе повисла тягучая белая капля.

Когда грузовик был полон, а кафе опустело, Майкл зашел внутрь в последний раз и сердечно сдавил мою руку.

— Спасибо вам, — сказал он серьезнейшим тоном. — Спасибо. Мы вам очень благодарны. Обязательно заходите к нам на огонек, когда откроемся. Я настаиваю. Уверен, что у вас найдется для нас уйма полезных советов.

— С превеликим удовольствием, — ответил я. — А как ваш шоколадный бар называется?

Майкл виновато ухмыльнулся:

— Видите ли, это как раз один из наших камней преткновения. Мы еще не придумали. Лили хочет назвать его «Четыреста у бара». По-моему, люди не поймут.

— Еще как поймут, — прокричала Лили с тротуара. — Это милейшая аллюзия на «Четыреста ударов». [97]

— Ох, зайка, я не знаю! — крикнул Майкл в ответ. — Мне кажется, это звучит, как будто мы открываем либо огромный бар, либо страшно дорогой.

Судя по всему, они обменивались этими соображениями далеко не в первый раз.

— Послушайте, — повернулся он ко мне, внезапно исполнившись надежды. — Рассудите вы нас. По-моему, я отличное название вчера придумал. Сказать?

— Фигня его название, — предупредила бойкая Лили.

— Зайка… — Майкл глубоко и взволнованно вздохнул. Затем он подвел ладони к моему лицу, соединив большие пальцы и выставив вверх указательные, как бы сколотив золоченую рамку для картины, которую собирался нарисовать. — О'кей. Готовы? Смотрите: «Плитка».

Мое переутомление, должно быть, со стороны выглядело как замешательство, потому что Майкл счел необходимым пуститься в подробные объяснения.

— Я вот что пытаюсь донести, — сказал он. — Простоту. Полное отсутствие претензий. Плитка! Люди зайдут и будут приятно удивлены. А если кто-то решит нами пренебречь из-за одного имени, так и черт с ними. Такие клиенты нам не нужны. Верно?

— Ну как сказать, — ответил я, цитируя Ави Сосну за отсутствием собственных мыслей. — Не нужно привередничать по поводу посетителей.

— Почему нет?

— Это как… это как нарочно пытаться снять культовый фильм. Следующее «Шоу ужасов Рокки Хоррора». В результате всегда получается «Шокотерапия». [98] Лучше пусть подобное… э-э… демографическое расслоение происходит само по себе, — я начинал с бесконечной грустью осознавать, что, поставив свою жизнь на грубый помол на без малого полгода, не стал мудрее ни на йоту. Все было попусту, все зря.

— Шокотерапия? — переспросил Майкл. — Отличное название.

Вслед за чем они укатили в свое кошмарное будущее, оставив меня в непривычно просторном кафе с чеком на шесть тысяч долларов — который, подсказывали мне все мои инстинкты, следовало обналичить как можно быстрее.

Я сложил чек вдвое, засунул его в карман джинсов и осмотрелся по сторонам, проводя инвентаризацию пустоты. Обреченная комната выглядела еще более заброшенной и безликой, чем в тот день, когда Нина вошла в нее и озвучила желание стать волом. Красный диван стоял вертикально у стены, холщовым подбрюшьем к миру: Андерсы подняли его, чтобы освободить проход холодильнику. Теперь помещение действительно напоминало театральную сцену, неубранные декорации абсурдистской пьесы.

Я мерил шагами скудные метры между залом и кухнеткой, распугивая кудри свалявшейся пыли, когда внимание мое привлек крохотный полукруг, торчащий из зазора между плинтусом и полом там, где раньше стояла кофеварка. Я присел на пол и ковырнул его ногтем. Он не сдвинулся с места. Я потянул сильнее — и он прыгнул через весь зал, ударившись в противоположную стену с мелодичным звоном. Это было обручальное кольцо моей жены.

Я подобрал его, оттер грязь и кофейную крошку и засунул в карман рядом с чеком. Затем позволил себе вернуть диван в горизонтальное положение посреди комнаты, развалиться на нем и провести приятный молчаливый час, наблюдая, как сумерки красят белые стены сиреневым.

— Ладно, — наконец сказал я себе вслух. — За работу.

Я вытащил из-под раковины пыльный «Мак», вытер экран рукавом, налил себе единственный имеющийся в наличии напиток — плесневеющий в углу кулинарный херес — и застучал по клавишам. Я печатал, обгоняя собственные мысли, как пятиклассник, забив на все стилистические завитушки.

> Чужак был слишком загорелым для этих краев, но говорил на верхненемецком с легким славянским акцентом. Стражник тут же признал в нем разбойника, перекати-поле, проходимца, привыкшего отвираться от тюрьмы на дюжине языков по всем четырем материкам (стражник не знал про Австралию). «Не пройдешь, красавчик, — подумал он с сильнейшим чувством удовлетворения. — Я тебя насквозь вижу».

> — Я пришел поклониться эрцгерцогу, — сказал гость, улыбаясь. — У меня есть предложение, которое с его стороны было бы глупо не выслушать.

> Слова «эрцгерцог» и «глупо» редко звучали в этих стенах в одном предложении. Стражник сделал невольный шаг вперед.

> — А еще глупее пытаться меня остановить, — задорно продолжил незнакомец. Его обтянутая перчаткой рука огладила ткань камзола над правым бедром, демонстрируя стражнику очертания незнакомого пистолета. — Иначе придется официально представить вас господину Самуэлю Кольту. Эта модель особая, называется «Миротворец», — добавил он, произнеся последнее слово со вкусом и по-английски. — Так что не помириться ли нам прямо сейчас?

К двум часам ночи, под звуки обезумевшего ночного ТВ у соседей наверху (помню повторявшуюся, как наваждение, фразу «неотразимый результат»), я допечатал тридцатую страницу худшего произведения, когда-либо написанного — мной или вообще. В приступе словесного опьянения я постоянно путал 1683 год с 1863-м, что явно шло на руку господину К. в плане оружейной технологии. Если бы подобную писанину вручили мне в «Киркусе», меня бы хватил апоплексический удар. Месяц спустя, прочтя рецензию, с ним же свалился бы автор.

Еще часом позже первая глава завершилась сабельной дуэлью на четыре страницы. Мы-писали-мы-писали-наши-пальчики-устали. От счастья у меня прерывалось дыхание. Я вскочил, пару раз лягнул воздух в примерном направлении улицы и снова свалился на диван, запыхавшись.

Я выцедил остаток хереса одним длинным липким засосом, и меня тут же охватил позыв поделиться текстом с Ниной. Кто еще мог его оценить по достоинству? Кто еще в этом мире знал меня достаточно хорошо, чтобы понять и прочувствовать абсурдный восторг, с которым исторгалась из меня эта ерепень? Я вальсировал по комнате с «Маком» в вытянутых руках, как с партнером — его монитор безвольно болтался на стальной шее, — пока не взял след соседского беспроводного сигнала. Я замер на одной ноге, сбалансировал клавиатуру на согнутом колене другой, нажал «отправить», опустил компьютер и тут же взвыл от стыда.

Поздно! Я почувствовал, как текст вылетает из комнаты, как воронка вакуума всасывает перхоть нулей и единиц и весь мой адреналин улетучивается вдогонку. Как полный болван, я защелкал клавишей «обратно», как будто этим можно было перехватить весточку в полете, остановить разлетевшиеся веером крошки информации и выудить их из эфира по одиночке. Я щелкал и щелкал, аннулируя последние часы своей жизни литера за литерой. Я не отказался бы отщелкать обратно к маю.

Малую вечность спустя на подушке дивана зажужжал и заворочался мой телефон. Городской код 415. [99] Мне понадобилось пять с половиной гудков, чтобы ответить.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — откликнулась Нина. — Я на третьей странице. Занятно. — Голос ее был сухой, порожний. Из меня самого испарилось все, включая грусть.

— Спасибо.

— Знаешь, что в этой вещи изумительно?

— Что?

— Она не о тебе.

Мы выдержали минутную паузу, просто слушая шум на линии — треск и шорох целого материка.

— Ты спишь? — спросил я наконец.

— Нет, что за глупости. Здесь же всего полночь.

— Конечно.

Еще пауза. Нина поменяла позу, вздохнула. Я представил себе ее с поджатыми коленями на диванчике, закутанной в одеяло, как освобожденная заложница в последнем кадре плохого фильма.

— Ты сидишь с ногами на диванчике, под одеялом? — спросил я.

— Нет, на балконе. Курю. Хороший вид на гавань.

— Понятно. Туман стелется?.

— А?

— Извини. Ты у мамы остановилась?

— Нет, сняла на время каморку. Тысяча пятьсот в месяц. Цены здесь сумасшедшие. Ки в Куала-Лумпуре, кстати, продает ту самую квартиру, которую она мне купила. По-моему, сделала на ней кучу денег.

Опять тишина. Я расслышал слабый шум уличного движения где-то под Нининым балконом. Беседа буксовала. Курение, впрочем, было хорошим знаком. Курение означало, что она старается разозлить Ки.

— Слушай! — начал я уверенно и тут же застыл. Прости? Я поступил ужасно? Люблю? Вернись?

— Я понятия не имел, куда это я собрался со своим командным тоном. Я сымитировал кашель, чтобы хоть как-то закончить фразу.

— Слушаю, — сказала Нина. — Ты что, тоже там куришь?

— Нет. — А неплохо было бы. Балкон, сигарета, спиралями уходящие в темноту искры — крайне заманчиво. — Как там работа?

— Нормально. Банк. Живу по расписанию биржи. [100]

— А я вообще не знаю, по чьему расписанию живу. Вчера проснулся под вечерние новости.

— Помнишь Грабалов? — вдруг спросила Нина.

— Старая пара в Вене? Разумеется. А что?

— Они умерли. Месяц назад. Я прочла в «Таймс». Сначала он, а неделей позже с ней инфаркт случился.

— Господи. Какая жалость. Погоди… — Что-то в рассказе Нины было не то. — Их некрологи напечатали в «Таймс»?

— Его — да, — сказала Нина и откашлялась. — Он, оказывается, был… — Она пробормотала в трубку что-то, прозвучавшее как «краником влаги». Я догадался, что она в своей обычной манере прикрывает трубку рукой.

— Он был кем?!

— Охранником в лагере, — повторила Нина громче. — Дахау. Его узнал посетитель. Суд должен был начаться со дня на день, когда он отбросил коньки.

— Ничего себе.

— Ага.

Момент требовал особо долгой паузы, и мы покорились. Слышно было, как Нина чешет голову. Я непроизвольно заулыбался.

— Ну что, — начал я снова. — Как кофе в Сан-Франциско?

— Так себе. Опитки Сиэтла. Правда, нашла вот одно славное местечко на углу за отелем «Дрейк». Французское. Но не слишком французское.

— Как называется?

— Не помню. Бистро-чего-то-там.

— Кстати о французах. Я только что продал наше оборудование людям, которые собираются назвать свое заведение «Четыреста у бара».

— Как «Четыреста ударов»? — мгновенно поняла Нина. — О, какой ужас. Бедный Трюффо.

— Так вот где мы сбились с пути, — сказал я. — Подумать только: сейчас мы могли бы быть гордыми владельцами…

— «О суфле»? [101]

Мы смеялись, пока не стало очевидно, что мы смеемся, чтобы оттянуть продолжение беседы.

— Мы смеемся, чтобы оттянуть продолжение беседы? — спросила Нина.

— Да. А ты хочешь ее продолжить?

— Да. Нет. Не очень. Еще нет. Но было хорошо.

— Да. Позвонишь мне еще?

— Да.

Мы выдержали еще одну дорогостоящую паузу, и выдержали ее блестяще, будто под общий метроном: когда парабола тишины дошла до нужной точки, мы отрывисто и одновременно распрощались и повесили трубки. Я осмотрелся по сторонам в поисках знамения, символа, сувенира и не нашел ничего. Помещение принадлежало кому-то другому.

Я пересохранил файл с первой главой «Мистера К.», отключил компьютер, вытащил из розетки шнур, обмотал его вокруг шеи «Мака», опустил весь аппарат в мусорный мешок, закинул получившийся куль через плечо, прощупал сквозь карман кольцо, потушил свет, лягнул входную дверь и вышел в ночь. Падал снег, легкий как пыль, первый в этом году.

Оказавшись снаружи, я закрыл дверь, дотряс стонущую железную штору до земли, протолкнул дужку навесного замка из закаленной стали в оцарапанную петлю на ее нижнем краю и защелкнул его, отсекая «Кольшицкого» от мира раз и навсегда.

Именно в этот момент я понял, что оставил свой телефон внутри. Понял потому, что он зазвонил опять. Он звонил, пока я путался в ключах и холодных замках, и терпеливо продолжал звонить, выхватывая синим дисплеем кусок красного дивана из темноты пустого кафе.

# Примечания

1

«Киркус ревьюз» — литературный журнал, рецензирующий книги за несколько месяцев до выхода; рецензии публикуются без авторской подписи.

2

Ссылка на рекламный лозунг сети пиццерий «Домино», специализирующейся на доставке на дом, — «Открой дверь, это „Домино“!»

3

Дорогой адрес с легким намеком на либеральный интеллект и космополитизм (та же улица на том же удалении от парка, но с восточной стороны означала бы, наоборот, претензию на наличие голубых кровей).

4

ХИАС — еврейское общество содействия иммигрантам, раскидывавшее вновь прибывших по провинциальным еврейским общинам.

5

То есть работали в ней четыре человека. Назначение Верховного судьи, в отличие от любого другого члена правительства, пожизненное.

6

Из комикса «Люди Икс». Росомаха, кстати, победил.

7

На крайнем востоке Нижнего Манхэттена есть четыре авеню, называющиеся не цифрами, а буквами — А, В, С и D. До середины девяностых Алфавитный Город считался одним из самых опасных районов Нью-Йорка; С («третья буква») и D не вполне благополучны до сих пор.

8

Бодега — небольшой и, как правило, замызганный магазинчик, торгующий простыми сэндвичами, пивом, газетами, лотерейными билетами и т. д.

9

Кит Макнелли — успешный ресторатор, нью-йоркский Новиков 1990-х годов, специализирующийся на слегка чересчур дотошном воспроизведении французских бистро в Манхэттене.

10

Сеть книжных магазинов «Барнс энд Ноубл» торгует сувенирными сумками с портретами литературных классиков, выполненными в характерном стиле гравюры.

11

Город в Нью-Джерси на другом берегу Гудзона; поездка не дальняя, но противная. Играл Вик скорее всего в клубе Maxwell's.

12

Знаменитое здание на углу Сентрал-Парк-Вест и 72-й, в котором погиб Джон Леннон, зато родился «Ребенок Розмари».

13

А почему же тогда не говорите по-португальски? (порт.).

14

Большинство довоенных жилых домов в Нью-Йорке — кооперативы. Это означает, что хозяева каждой квартиры на бумаге владеют не квартирой как таковой, а пакетом акций в содержащей дом корпорации. Это позволяет обойтись без услуг домоуправительных контор и более придирчиво рассматривать потенциальных соседей.

15

Художник-концептуалист, муж Бьорк.

16

Древняя программа на NBC, посвященная длинным и обстоятельным политическим интервью.

17

Несмотря на кажущуюся однополость героев четверостишия, эсквайр в данном случае сама Нина: в США «эсквайр» — официальный титул дипломированного юриста.

18

В преддверии войны с Ираком министр обороны США изобретательно окрестил Западную Европу (противящуюся американским планам) и Восточную (по большей части поддержавшую их) Европой «Старой» и «Новой».

19

Молодой аристократичный мэр Сан-Франциско с репутацией ловеласа.

20

Парк-Слоуп — тихий зеленый район Бруклина, прежде знаменитый плотным лесбийским населением, а в последние лет десять — как место, куда состоятельная богема переезжает заводить детей; отсюда сочетание лесбийской иконы 1990-х со справочником по беременности.

21

Актер Джейсон Ли действительно назвал своего сына Пилот Инспектор.

22

Дональд Трамп — нью-йоркский девелопер, ставящий свое имя на абсолютно все подручные проекты, вплоть до «Кафе-мороженого Трампа» на первом этаже небоскреба «Трамп-тауэр». Его первую жену звали Ивана, дочь — Иванка.

23

В фамилии Kolschitzky вполне явственно звучит слово shit.

24

Этот набор названий выдает крайне приблизительное знание района.

25

56 квадратных метров.

26

Майкл Поллан (Michael Pollan) и Эрик Шлоссер (Eric Schlosser) — авторы книг о культуре еды и индустриально-пищевом комплексе «Дилемма всеядного» (The Omnivore's Dilemma) и «Страна быстрой еды» (Fast Food Nation). В то время как Шлоссер навсегда отвратил сотни тысяч читателей от «Макдональдса» (включая, чего уж скрывать, и меня), влияние Поллана оказалось уже, но глубже: под воздействием его книги десятки городских профессионалов ушли «в народ» и стали фермерами.

27

«Сабвейный чемпионат» — тот редкий случай, когда обе бейсбольные команды Нью-Йорка выходят в финал и фанаты могут курсировать со стадиона «Янкиз» на стадион «Метс» и обратно на метро (сабвее).

28

«Тетя Джемайма» и «Дядя Бен» — популярные марки соответственно сладкого сиропа и риса, чьи логотипы изображают услужливых темнокожих типажей; индейская скво рекламирует маргарин «Страна озер».

29

Я не знаю, почему все принимать меня за американца (искаж. фр.).

30

Аббревиатура от Down Under Manhattan Bridge Overpass, «Под Манхэттенским мостом».

31

Миндальному круассану (фр.).

32

Школьников (фр.).

33

Нет сахар. Сахар нет. Никогда. Как в Вене. Шоколад. Да? (искаж. фр.).

34

Итого (фр.).

35

Очень хорошо (фр.).

36

Стереотип злой, властной азиатки, распространенный в США.

37

«Среднеевропейская кофейня» (нем., англ.).

38

Знаменитый рок-клуб, где начинались карьеры The Ramones и The Police, в последние годы жизни превратившийся большей частью в центр торговли собственным логотипом.

39

У американских профсоюзов есть свои «дома культуры», как правило, названные по номеру местного отделения.

40

Необъяснимо для Марка. Российского читателя может заинтересовать факт, что здание это существует и что Ленин очутился на его крыше с легкой руки художника Сергея «Африки» Бугаева.

41

Свершившийся факт (фр.).

42

В 2007 году: Ист-Вильямсбург, ржаное виски, брюхо.

43

Боже мой (исп.).

44

Фотограф, знаменитая портретами цирковых уродцев.

45

Аллюзия на популярную на американском юге наклейку на бампер «Что бы сделал Иисус?». В оригинале первые буквы фразы, WWBD, представляют собой не особо завуалированную отсылку к знаменитому экспериментальному ресторану WD-50 (чье WD в свою очередь маскирует инициалы шеф-повара Уайли Дюфрейна). Уф.

46

Ну или лилок. Spork — пластмассовый гибрид ложки (spoon) и вилки (fork).

47

Невыносимо жизнерадостная ведущая кулинарных телепрограмм.

48

Умами — так называемый «пятый вкус», свойственный, к примеру, омару, грибам или бульону; определенная маслянистая сытность, существующая в отрыве от четырех основных вкусов.

49

Attorney Street — улица Адвокатов.

50

Пять чашек кофе и одна чашка молока… Можете решить… кто… получает… какой напиток (здесь и далее — искаж. исп.).

51

Адвокатах… людям… потерпевшим травмы… несчастных случаях (слова из стандартной рекламы испаноязычной юридической конторы, которая часто встречается в нью-йоркском метро).

52

На какой работе… работаете?

53

Могу помочь… чашки.

54

Травмами.

55

Не за что.

56

Где… сколько… какой день этот кафетерий открыт?

57

Курортные городки на востоке Лонг-Айленда, где состоятельные нью-йоркцы держат дачи и вторые дома (а остальные снимают каморки на лето): в августе практически вся светская жизнь Манхэттена перемещается в Хэмптоны.

58

Город, где в ноябре 1999 года прошли масштабные протесты против Всемирной торговой организации. Среди прочего самая радикальная фракция митингующих, так называемый «черный блок», разнесла витрину «Старбакса».

59

Гласила бы Нинина сноска, если бы мы довели оммаж Набокову до логического завершения.

60

Праздник, который выпадает на первый вторник сентября и знаменует конец лета. Как везде, в День Труда никто не работает.

61

В виду имеется не прижившаяся модель iMac G4 (2002–2004), слегка напоминающая настольную лампу и в историю «Макинтошей» вошедшая как триумф дизайна над функциональностью.

62

Кроссворды в «Нью-Йорк Таймс» публикуются в возрастающем порядке сложности от понедельника к воскресенью.

63

Величавый вступительный голос за кадром в каждой серии «Закона и порядка» вещает: «В системе уголовного права народ представляют две отдельные, но равнозначные инстанции: полиция, расследующая преступления, и прокуратура, осуждающая преступников. Это их истории».

64

Свиноподобный создатель киностудии «Мирамакс». Bristol звучит как bristle, «щетина», отсюда «Крем для щетины Харви».

65

Tribeca — сокращение от слов Triangle Below Canal, «Треугольник под Канал-стрит», бывший складской район, ставший за последние годы одним из самых богатых в городе.

66

Dia de los Muertos — День мертвых (исп.). Отмечается в Мексике карнавалом и маскарадом, в образном ряде которых доминируют веселые скелеты.

67

«Ворота» — проект художников Христо Явашева и Жанн-Клод Жийебон, в 2005 году расставивших в Центральном парке 7503 П-образные структуры, на каждой из которых развевалось полотно шафранового цвета; прекрасный сам по себе, проект, увы, тут же стал предметом пошлейших сувенирных фотографий из тех, что продаются с лотков в том же Центральном парке.

68

Генри Дарджер — слабоумный чикагский дворник, после смерти прославившийся как видный представитель ар-брют. Его самые знаменитые работы — иллюстрации к собственному 15000-страничному роману.

69

То есть почти сразу за городской чертой.

70

План развития, предполагавший удвоение роста экономики Малайзии каждый год до 2020 года. Его название — на удивление хороший каламбур на термин «зрение 20/20», английский эквивалент «единицы», т. е. идеального зрения.

71

В Нью-Йорке незастроенные пустыри часто отдаются под шефство группам любителей-садоводов. Результаты их садоводства, к которому неминуемо примешивается элемент наивного искусства и политического самовыражения, иногда выглядят пострашнее пустыря. «Башня игрушек», конструкция из деревянных балок, трехколесных велосипедов и плюшевых мишек, находилась на Авеню Б и была снесена в 2008 году.

72

А это вот кто? Кто? Отвечай, сволочь! (фр.).

73

Грязная шлюха (фр.).

74

Baby shower — «вечер для будущей мамы», как правило, справляемый в женской компании за месяц-другой до рождения ребенка. Соединяет в себе худшие черты детского праздника (морс, воздушные шарики) и девичника (разговоры, способные вогнать в краску большинство мужей).

75

Charles Schwab — не просто банк, а респектабельная инвестиционная фирма.

76

Около 8 °C.

77

В виду имеется ситком Golden Girls, «Золотые девочки», о приключениях трех бодрых старушенций.

78

Эл Хиршфилд (Al Hirschfield) — знаменитый карикатурист. В каждом его рисунке замаскировано, порой весьма тщательно, имя его дочери Нины; отыскивание этих «Нин» — излюбленный нью-йоркский вид спорта.

79

В магазинах США на каждом куске сырого мяса стоит печать Министерства сельского хозяйства с указанием сорта.

80

МотылекЛетящийНаТемноту.

81

Джон Стюарт (Jon Stewart) — ведущий культовой сатирической телепрограммы The Daily Show.

82

Антигерой романа «Американский психопат» Брета Истона Эллиса.

83

Отсылка к книге О. Дж. Симпсона «If I Did It, Here's How It Happened», в которой автор умудряется детально описать, как убил жену и ее любовника, официально не признаваясь при этом в преступлении.

84

Как я вижу (англ.).

85

Чего-нибудь такого-растакого (англ.).

86

Дилберт — герой комикса, высмеивающего монотонность офисной жизни и удивительным образом ее же и воплощающего (нет вида тоскливее рабочего места, оклеенного страничками из дилбертовского отрывного календаря).

87

Экзамен на лицензию юриста в США неофициально называется bar exam. Лицензия, как правило, действует только на территории одного штата.

88

…в котором покупатель пытается вернуть в зоомагазин околевшего попугая, а клерк заверяет его, что птица всего лишь «отдыхает».

89

В США день Благодарения отмечается в последний четверг ноября, в Канаде — во второй понедельник октября. Учитывая, что в Ванкувере огромная азиатская община, Марк в данном случае неплохо импровизирует.

90

Имеются в вилу cri de coeur (крик сердца — фр.) и сетевая доска объявлений «Список Крейга» (craigslist.org).

91

Вода для жителей Манхэттена поставляется не из реки Гудзон, а из горных резервуаров на севере штата; после бутылки водки, впрочем, такие детали не имеют значения.

92

Иэн Шрагер — совладелец отеля «Гудзон» и в прошлом знаменитый нью-йоркский персонаж эпохи диско; ему принадлежала доля в культовом клубе «Студия 54».

93

Блуто, или Брут, — соперник морячка Попая из комиксов и мультфильмов, вечно пытающийся похитить его возлюбленную.

94

В американских барах попроще существует традиция buyback — каждый третий или четвертый заказ идет «бесплатно» (взамен от клиента ожидаются более щедрые чаевые). В случае Марка третий buyback знаменует как минимум девятый виски.

95

Марк намекает на то, что Кайл состоял в одном из студенческих «братств», где существует подобие дедовщины, новичков унижают и проверяют «на прочность»; поение пивом через воронку — один из классических ритуалов инициации.

96

«Пост» — политически консервативная газета; многие либеральные нью-йоркцы покупают ее ради лихо поданных городских новостей, но старательно обходят стороной отдел «мнений».

97

Фильм Франсуа Трюффо.

98

«Шокотерапия» (Shock Treatment) — провальное продолжение к трэш-мюзиклу Rocky Horror Picture Show, сделанное уже с учетом контркультурного реноме предыдущего фильма.

99

Сан-Франциско.

100

С 10 утра до 4 дня по Нью-Йорку, то есть с 7 утра до часу пополудни по калифорнийскому времени.

101

Нинино About the Souffle почти созвучно фильму Годара À Bout de Souffle («На последнем дыхании»); каламбур не в пример сильнее предыдущего.